Индеец Российской империи. Дальнобойщик

Судья быстрым шагом вошел в комнату, которую коп торжественно назвал «малый зал заседаний», сел за широкий стол светлого дерева и пододвинул к себе папку в кожаном переплете. Быстро просмотрел пару листов плотной желтоватой бумаги.

Хуц-Ги-Сати равнодушно смотрел на здоровенную золотистую бляху на широкой цепи, ждал.

– Что ж, Павел Евграфович, – судья осмотрел комнату, будто только сейчас увидел и простые деревянные стулья, выставленные в пять рядов, и людей в комнате, – время раннее, как видите, зрителей нет, даже госпожа Сосновцева не смогла посетить нас в столь ранний час.

Он со вздохом шлепнул ладонью по папке.

– И что ж мне с вами делать, мещанин Смирнов? – Судья подпер щеку кулаком и воззрился на Хуц-Ги-Сати.

Тот сжал зубы. Сейчас начнется унижение… Что ж, он уже проходил это в том, настоящем мире, переживет и теперь. Будет молчать.

– М-да… как обычно. Молчите, мещанин Смирнов, – он снова открыл папку, поворошил листы, – а между тем вам надо говорить большое спасибо нашей доблестной полиции. Ибо после душевной беседы, проведенной нашим многоуважаемым городовым и его молодым, но очень, – тут судья хмыкнул чему-то своему, – активным коллегой Мстиславом Николаевичем Горюновым…

Индеец покосился на молодого копа. Тот потупился и всем своим видом выражал скромную и мужественную готовность служить закону.

– В общем, господа Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович свои заявления забрали, потому такие отягчающие обстоятельства, вроде членовредительства и хулиганства, мною, мировым судьей то есть, рассматриваемы быть не могут.

Судья потер переносицу.

– А за непотребные речи, пребывание в общественном месте в нетрезвом виде, а также порчу чужого имущества путем разбития стеклянной кружки о неустановленный тяжелый и очень тупой предмет я назначаю наказание в виде пятнадцати часов общественных работ, а также выплату компенсации владельцу означенной кружки мещанину Владимирову, хозяину трактира «Три сосны», в размере одного рубля сорока двух копеек.

Судья встал, потянулся.

– Все, свободны. – И, уже в спину индейцу: – Заканчивай буянить, Дмитрий Христофорович, Христом-богом тебя прошу.

Всю обратную дорогу Хуц-Ги-Сати молчал и был задумчив.

Ни слова не сказал, даже когда городовой и отчего-то такой же погруженный в свои мысли Горюнов провели его через комнату с клеткой-«обезьянником», толкнули дверь – за ней тянулся короткий коридорчик, в конце которого оказались две маленькие камеры. Почти такие же, как «обезьянник», но в этих были еще и откидные столики, на койках – тонкие матрасы, аккуратно свернутые одеяла и даже подушки.

– Ладно, Дима, распорядок знаешь, заселяйся, потом Горюнов тебя в душ отведет, переоденешься, да и после обеда приступишь к благоустройству родного Бобровска.

Брязгин почти дружески хлопнул индейца по плечу и ушел.

Хуц-Ги-Сати щурился от теплого солнышка и против воли улыбался, до того хорошо было снова оказаться на свежем воздухе. Воздух действительно был свежим, погода отличной, день перевалил за середину и потихоньку двигался к вечеру, покормили, по меркам полицейского участка, просто шикарно. Горюнов выдал синий комбинезон, сунул метлу и повел «проводить общественно полезные работы в соответствии с уложением».

Общественно полезные работы оказались подметанием территории местной школы, на которую Хуц-Ги-Сати старался не пялиться. Оказалась она обнесенной невысоким заборчиком, вдоль которого росли березки. Само здание было двухэтажным, с широкими окнами и плоской крышей. Флага над крышей не наблюдалось, оказалось, он укреплен у входа в школу.

Пустую и тихую по летнему времени.

– Что, вспоминаешь, как тебя Сергеичева за ухо выводила? – хмыкнул Горюнов.

Хуц-Ги-Сати лишь дернул плечом и решил промолчать.

– А как ты тарарам поднял, чтоб меня с Маринкой Близневской в школьной радиорубке не застукали, помнишь? – в голосе Горюнова были и ностальгия, и улыбка… И еще что-то, чего Хуц-Ги-Сати не понимал. – Помнишь, Дим?

Надо было отвечать.

– Что было, то прошло. Давай командуй, – буркнул индеец и взял на заметку: значит, учился он вместе с копом, да еще, похоже, и друганами они были. Во влип…

Горюнов вздохнул и кивнул.

– Давай, мети. Отсюда и до ужина.

Мел он действительно до ужина, после чего Горюнов проводил его обратно в полицейский участок, проследил, пока приговоренный к искуплению трудом примет душ, проводил в камеру и принес ужин.

Хуц-Ги-Сати с аппетитом – метлой-то намахался – уплетал ужин и слушал голоса, доносившиеся из-за неплотно закрытой двери.

Хлопала дверь, кто-то входил, выходил, раздавался командирский бас Брязгина, знакомый уже голос Горюнова, еще чей-то. Наверное, тоже копа, прикинул индеец.

К вечеру включили радио.

Индеец стал вслушиваться еще внимательнее, надеясь услышать новости, но Брязгин кому-то бросил:

– Семеныч, «Напевы Юкона» поставь, а?

Послышались треск и свист, а потом чистый протяжный женский голос негромко запел о несчастной любви какой-то Маруси-казачки к «колошу-молодцу, с моря живущему, сердце девичье тоской рвущему». Мелодия была незнакомая, но что-то чувствовалось в ней близкое, да и слова некоторые проскакивали такие, что Хуц-Ги-Сати их почти узнавал. Будто бы и тлинкитские, но бывшие в обиходе у чужих людей и приспособленные ими для своих нужд.

«Они крадут даже наш древний язык», – думал индеец, лежа на койке и слушая о бедной Марусеньке, что всю жизнь прождала своего суженого, ушедшего в «море студеное, море недоброе», да и не вернувшегося к ней.

Лишь совсем к ночи, когда в участке остался лишь дежурный – худой, морщинистый, по виду тлинкит, которого остальные называли Карпом Семенычем, удалось послушать новости.

Слышно было хорошо, молчаливый Карп Семеныч сделал радио погромче, да и дверь прикрыл неплотно, так что Хуц-Ги-Сати хорошо слышал, как полицейский настраивал приемник на другую станцию. Остановился там, где мужские голоса что-то оживленно обсуждали. Говорили о каких-то непонятных местах и людях, обсуждали какую-то «новую трактовку жизни за царя», гастроли какой-то Мариинки по Приморскому и Аляскинскому краям, один из голосов отчего-то горячился и говорил, что выступать солистам Мариинского в Вегасе – это просто унизительно, тем более что и гонорары янки платят просто недостойные звезд мирового уровня. Второй увещевал сытым таким бархатным голосом, мол, «батенька, расценивайте это как жест человеколюбия, коими издавна славна великая Русь. Кто, если не мы, познакомит дикие народы с наилучшими образцами мировой культуры?»

Под этот рокочуще-баюкающий баритон он и уснул.

На следующее утро Горюнов снова повел на школьный двор. Поднял отчего-то раньше, чем обычно, но индеец выспался на удивление хорошо. Даже обычная послепохмельная хандра не доканывала, хотя обычно после крепкой пьянки он проваливался в тоскливую ненависть к себе и миру, все вокруг казалось серым и стылым, а в душе ворочался тяжелый ком брезгливого раздражения.

Спасали только новая бутылка или рейс.

Хуц-Ги-Сати любил долгие рейсы. Любил останавливаться в маленьких городках и молча смотреть, как живут люди. Любил запахи придорожных кафешек и ощущение чистых, хотя и давно выцветших простыней в мотелях.

Кхм… отозвался организм… Ну и девочек на этих простынях он тоже того… любил.

В рейсе надо было быть трезвым, поэтому на трассе он дрался редко, старался в разборки, которые неизбежно случались у дальнобоев, не встревать, но не только монтировку и биту, но и «Глок» с собой возил.

«Интересно, как тут у них», – подумал он и осмотрелся. Наверное, раз этот мир злые духи придумали, то в нем должно быть много опасности… Но если они его специально… «морочат», всплыло в голове незнакомое, но понятное слово… может, наоборот, будут показывать, как тут хорошо да мирно.

И понял, что соскучился по дороге. Вдруг захотелось положить руки на руль ставшего родным Kenworth W990, выставить маршрут на навигаторе и рвануть… пусть даже к Мексике, хотя те края он не любил, больно жарко да суматошно.

Злые нервные мексы частенько напрыгивали, пытались отобрать груз. Некоторые парни вроде Фредди Гастрита таскали с собой штуки типа укороченных румынских АК, а то и целые арсеналы.

Проклятье, а тут вообще есть Мексика?

А здесь у него есть трак?!

Вдруг прошиб холодный пот. Этот… исправник вроде что-то бормотал, что он тут дальнобоит, но как теперь-то быть, надо же откуда-то все вспоминать…

Ладно, будем разбираться шаг за шагом.

«Воин не должен спешить, воин не должен пытаться понять все и сразу. Воин знает цель и идет, выверяя один шаг за другим, сосредотачиваясь только на том, что делает сейчас», – зазвучал в голове спокойный голос Человека Без Лица.

Это он правильно говорил, так и будем действовать.

Он огляделся.

Народа на улицах опять немного.

Машин, кстати, тоже.

Сейчас, когда схлынуло первое изумление, он начал присматриваться к мелочам.

Вон возле лавки с вывеской «Всегда свежие овощи и лучшие фрукты» остановился потрепанный внедорожник, водитель выключил двигатель, из окна донеслось протяжное: «Выйду-у-у с коне-е-ем-м-м-м» под тяжелую гитару. Радио тоже замолчало, хлопнула дверь. Водитель был под стать автомобилю, крепкий, пузатый и потрепанный. В тяжелых ботинках, линялых джинсах и плотной рубахе с закатанными рукавами. По вороту-стойке шел орнамент, и Хуц-Ги-Сати снова резануло сочетание округлых тлинкитских линий и резких ломаных – чужих! Захватнических!

Мужик же дружелюбно улыбнулся, поднял руку, приветствуя Горюнова, и скрылся в лавке.

– А ты чего Мишане-то не ответил, – хлопнул его по плечу коп, – в любимчиках у него на гимнастике ходил, а теперь морду воротишь? Нехорошо, Дима. Вот правда нехорошо.

Индеец только мысленно застонал и заспешил по уже знакомой дороге к школе.

К счастью, сегодня ему наказали красить на школьном стадионе футбольные ворота, шкурить и красить поручни, огораживающие площадки для прыжков, ровнять и пропалывать беговые дорожки, подновить разметку площадки для игры в какую-то laptu… Что за лапта, да еще оказалось, что он, по словам Горюнова, в ней был одним из лучших: «Дурак ты, Дима, тебя ж даже в команду звали, на губернии выступать!».

М-да, похоже, характер у него во всех мирах одинаковый.

Так что Хуц-Ги-Сати снова обозлился и приободрился.

Но стадион, признал он скрепя сердце, был просто загляденье, особенно для школы маленького городка, – просторный, чистенький, любовно оборудованный. Да и сама школа была такой же – за ней явно следили и денег не жалели. Во всяком случае, так снаружи казалось.

Часов в десять появились первые стайки ребятни, которых Горюнов тут же погнал с футбольного поля:

– А ну, кыш! Не видите, ворота красють!

Ребятня с воплями похватала велики и унеслась куда-то: «Айда на низы, на старое поле!»

Подростки появились ближе к обеду. Сначала одна компания, в которой явно верховодил парень лет четырнадцати-пятнадцати, рослый, со светлым чубом, падавшим на глаза. Парень привычно сдувал его, приглаживал пятерней и снова смотрел на весь белый свет гордо и чуть вызывающе.

Вокруг него сгрудилась кучка таких же рослых, быстрых в движениях парней, рядом стояли, конечно же, в нетерпеливо-скучающих позах три девчонки в легких летних платьях. Еще совсем девочки, но уже с начинающим просыпаться женским чутьем…

Была и пара ребят помладше. И что Хуц-Ги-Сати удивило, верховодил явно этот, как его, русский, но и среди пацанвы, и среди девчонок были явные индейцы! Настоящие тлинкиты, он чуял родную кровь, видел характерные черты, повадки, телосложение! А один парень и вовсе был черноволос и скуласт, но сероглаз, и нос был явно не индейский.

На него Хуц-Ги-Сати глянул с неприязнью – да, и в его мире были те, кто отверг чистоту крови, но их индеец считал предателями своего народа, они продавались белым ради удобной сытой жизни! И если для женщин он еще мог найти хоть какое-то оправдание, то тлинкит, взявший белую в жены, просто переставал быть не только мужчиной, но и человеком.

Здесь же, видимо, его народ совершенно забыл остатки гордости.

Впрочем, вот тот, что помладше и пониже ростом, был явно чистокровным – хотя бы его родители помнили, что такое род!

Горюнов на них посмотрел искоса, но ничего не сказал, компания ушла в дальний конец поля к волейбольной сетке, разбилась на две команды, и началась игра.

Играли азартно, парни орали, девчонки, забывшие о том, что надо быть томно-женственными, вопили, по мячу лупили так, что гулкие шлепки эхом отражались от школьных стен.

Под этот аккомпанемент Хуц-Ги-Сати до того ушел в неторопливую работу, что не заметил, как начал тихонько улыбаться.

Что-то тихонько бубнил Горюнов, которого индеец слушал вполуха, но услышанное запоминал, чтоб потом обдумать.

И о том, что «верховские» совсем обнаглели и теперь требуют с управы за казенный счет чинить подъездные дорожки, хотя у самих куры не клюют, а начальство не чешется. И о том, что новую «множилку» никак не привезут и старую не чинят, а что ему, Горюнову, теперь хоть пером от руки рапорты пиши, так-то никого не колышет. И что «вот ты опять баранку пока крутил, а мы тут по округе сайгачили, беглых ловили, и откуда их только черт принес».

Говорил Горюнов спокойно, ругался тоже больше по привычке и из врожденного занудства, поскольку жизнь, по мнению индейца, тут была тихая и спокойная. На дорогах никто не беспределил, в городке шалили только «концовские» да «золотая молодежь», что повадилась ездить на площадку к озеру да на машинах хулиганить по дороге – газуют так, что аж покрышки жгут! Все фильма эта японская про Хонду Стрелу! Вот и эти начали! Предводитель-то дворянства лба своего отмазал, остальные волю и почуяли!

Горюнов аж сплюнуть хотел, но сдержался.

Хуц-Ги-Сати осторожно бросил:

– Ну хоть с ночными безобразиями не так донимают… – И снова сосредоточенно завозил кисточкой.

– А, ты про «ночник», что ль? Так Валерьяныч мужик правильный, у него особо не забалуешь, так что наши, как раньше, в Говорово оттягиваться ездят. Забыл, что ль?

Индеец опять промолчал.

И голову вскинул. Что-то изменилось.

Тихо стало.

Мяч не звенел.

И голосов не было слышно.

Оказывается, компашка сгрудилась у края волейбольной площадки.

Напротив выстроилась другая…

Вроде и было их поменьше, но парни были явно постарше, девиц с ними было только две, но выглядели они… словом, не как те, что только что по площадке прыгали.

И один из пришлой компашки держал за шиворот пацаненка-тлинкита, которого Хуц-Ги-Сати в самом начале приметил. А в другой – мяч.

А другой, гогоча, не сильно, но унизительно шлепал малого по ушам.

Краем глаза Хуц-Ги-Сати увидел, что Горюнов уже потянулся за свистком, и придержал его руку.

Глянув на копа, покачал головой.

– Погоди чуток.

Пришлые и вели себя, и выглядели иначе, чем волейболисты, – и одежка поновее, и держатся знакомо.

Да, точно, у них в школе так держалась банда Стива Йорубы, ниггера, чей папашка управлял филиалом какой-то компании. А заодно подрабатывал у наркобосса по финансовой части. Говорили, не только финансовой, но мало ли что скажут. Стив держался так же – расслабленно, «на чилле», хорошо зная, что ему ничего ни за что не будет.

Похоже, это те самые «верховские» и были.

Мелкий молчал, зло сверкал глазами и пытался вывернуться.

Парень со светлым чубом сделал пару шагов, протянул руку, мол, мяч отдай. Что-то негромко сказал, вожак богатеньких, как их сразу назвал про себя индеец, выпустил парнишку, заржал и… да твою ж мать, достал нож.

Прижал мяч к груди, замахнулся, чтоб пропороть старый истертый мячик.

Светловолосый бледнолицый коротко шагнул вперед и неуловимым движением отвесил противнику пощечину.

Короткую сухую оплеуху.

Богатенький выронил мяч и мягко завалился набок.

Его подпевала, державший мелкого, выпустил жертву и подхватил вожака.

Остальные рванулись к волейболистам.

Мелкий тлинкит в два прыжка оказался рядом со светловолосым и встал рядом, выставив кулаки. Девчонки заголосили, протиснулись между парней, одна сцапала мелкого и рывком утащила назад.

– Убью, тварь! Я твою калошу сейчас порву!

– Валите отсюда, варенички!

– Давай волоки своего Гошеньку, пока ходить можешь, – это уже кто-то из девчонок подначивал.

Горюнов тяжело вздохнул и дунул в свисток.

В эту ночь ему снились грузовики.

Потом почему-то учительница мисс Джесси, она снова хлопотала, проверяла, все ли зашли в экскурсионный автобус, потом они куда-то долго ехали, а когда приехали, оказалось, они в каком-то плохом квартале и на них бычат ниггеры в красных спортивных костюмах, суют в лица стволы и грозят завалить.

Потом на них начинает кричать Салли Паттерсон, маленькая славная Салли, которую он не мог ненавидеть, хотя она была рыжая и белокожая, а ее папа работал в банке. Правда, какой-то мелочью, но Салли всегда была чистенькой и сытой.

Потом негр стреляет в Салли, и Хуц-Ги-Сати во сне плачет, а его хлопает по спине и говорит: «Ну, не реви, колоша» парень со светлым чубом.

Сон был такой дикий, что индеец проснулся.

И долго лежал, вспоминая Салли Паттерсон.

Мисс Джесси и правда возила их несколько раз на экскурсии, но ниггеры в них стволами не тыкали. Мэр их городка даже гордился тем, что за все время, что он грел жопу в своем кресле, в школе не было ни одного случая стрельбы и даже поножовщина случалась не чаще двух-трех раз в год.

Салли убили позже.

После того как ее отец увез семью, кажется, в Лос-Анджелес. Им об этом сказала мисс Джесси. Училка была старенькая, когда говорила, заплакала. Они пожали плечами.

Ну, бывает. У них свободная страна, и у людей есть оружие для защиты.

А сейчас, глянь, вспомнилась с чего-то.

Впрочем, долго раздумывать он не стал, зевнул и снова уснул.

Больше негры с пушками за ним не бегали.

Следующее утро началось с привычного уже позвякивания ключей, сытного запаха снеди и тихого вздоха Горюнова. Похоже, он и правда переживал за непутевого однокашника.

Хуц-Ги-Сати принял поднос, с удовольствием принялся уплетать кашу – на этот раз пшенную, да на молоке!

Вкусно было так, что он чуть не подавился.

– Пореже мечи, – буркнул Горюнов, – тетка Маша для тебя, бестолочи, старалась, помнит, что ты ее стряпню любишь. Загляни хоть, скажи спасибо.

М-да, вот она, беда маленьких городков – все друг друга знают, и даже у такой вот второсортной бестолочи, как индеец-выпивоха, найдется сердобольная тетушка-соседка. Вот и как ее искать, тетю Машу эту?

Задачка…

– Вместе сходим, – буркнул Хуц-Ги-Сати, а себе в голове пометочку сделал – ухо востро держать, похоже, его тут неплохо знают. Значит, могут начать здороваться да лезть с расспросами. Что-то с этим надо будет делать, но что – пока решительно непонятно. Так что сейчас один вариант – изображать отходняк после драки и похмелья, стыд и неловкость, тупить глазки и бурчать.

– Лады, сходим, – легко согласился Горюнов, хлопнул индейца по плечу и бодро возгласил: – Отправляешься наводить блеск да лоск на Взгорье, во владения господина Пухлачева!

Индеец только плечами пожал: ну, Взгорье так Взгорье. Снова чужое имя земель, обманом занятых колонизаторами.

Взгорье оказалось тихой окраиной, от которой пахло не только летней листвой и мокрым асфальтом – асфальт пришлось поливать ему, из шланга, присоединенного к уличной колонке, – но и большими деньгами. Дома тут прятались за старыми раскидистыми деревьями и основательными оградами. Многие каменные, другие деревянные, резные, а одна и вовсе из потемневших заостренных бревен, ровно ограда какого-нибудь форта из фильма о том, как проклятые бледнолицые захватывали земли индейцев.

– Ты давай тут как следует мети, не филонь, – кивнул Горюнов, – сам знаешь, Пухлачев варежку откроет – голова весь день звенит и стоишь как оплеванный.

Хуц-Ги-Сати только покосился украдкой, Горюнов смотрел на крышу дома из дорогой красной черепицы с явной неприязнью. С такой же неприязнью глянул он и на герб, украшавший ворота. Железные, кованые, с выведенными над гербом буквами «АП».

Интересно, кто это такой?

Впрочем, сейчас есть и более насущные вопросы. Например, узнать, где же он живет? Но и это – потом.

Он мёл и присматривался.

Прокатила стайка ребятни на великах. Велики непривычных каких-то расцветок, все больше трех- и четырехцветные, рули странно гнутые вниз, как у взрослых гоночных велосипедов, а шины, наоборот, шире, колеса вроде больше.

Машины добротные, но «боевые». Сами ребятишки на вид сытые и ухоженные – наверное, из этого района как раз, где богатенькие частные дома.

Все пацаны, пятеро, на вид лет десять-двенадцать. Загорелые все, но у двоих кожа характерного тлинкитского оттенка, черты лица тоже – индейцы чистой крови!

А перекрикиваются на ходу все на этом здешнем русском!

Хуц-Ги-Сати ожесточенно заработал метлой.

Так и проходил с метлой по Взгорью. Местечко было небольшое, жило явно обособленно, жителей почти и не попадалось, но с теми, кто встречался, Горюнов вежливо раскланивался, ежели дама попадалась, а при виде мужчин с тщательно выверенной небрежностью вскидывал к козырьку фуражки два пальца, так, чтоб это не выглядело подобострастно, но и неуважением не казалось.

Похоже, здешних обитателей он недолюбливал.

А когда молодой, его лет, мягонько-полноватый мужчина с пышными ухоженными усами ответил на его приветствие снисходительным кивком и бросил: «Что, Славик, отрабатываешь дружку школьные долги, когда он за тебя в драку лез?», – и вовсе налился дурной кровью.

Хуц-Ги-Сати решил, что только перепалки ему сейчас не хватало, и, вытянувшись с метлой у ноги, отрапортовал:

– Мести закончил, вашбродь, куда дальше прикажете следовать?!

«Откуда я все это знаю?» – с отчаяньем думал он – настолько естественно вылетели эти незнакомые обороты. Что это за «вашбродь»? Но сработало же – Горюнов повернулся, в глазах мелькнуло облегчение.

– Следуйте за мной, Смирнов, время к обеду, затем я отведу вас на следующий участок работы.

По-строевому повернулся на каблуках и зашагал вниз, к центру города.

Горюнов плелся сзади, что-то бурчал о толстосумах, на которых креста нет, и в сердцах бросил:

– Вот, Дима, ты как появишься, так вокруг тебя неприятности! Шел бы ты снова баранку крутить! Или правда, как Евграфыч советовал, в корпус заверстался. С твоей подготовкой – самое оно, с руками оторвут!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Упоминание о тлинкитском имени Ка-Тлен – Большой Мужчина, действительно существующем. – Здесь и далее примеч. авт.