Саурончик. Мальчик, который ожил (Часть 1)

Разъярённый дед купил себе ещё новую пару замечательных носков в цветочек и применил верх военной стратегии, тактики, хитрости и смекалки. Одну пару он не снимая носил на ногах, вторую — не снимая на руках. Мыл ноги — мыл ножную пару, мыл руки — мыл ручную пару. Сушил так же — на конечностях.

Иногда менял: ручную пару с ножной и левый носок на правый, иногда наоборот, и перенаоборот. В общем, круговорот носков по рукам-ногам происходил естественным путём — как попало. Естественный неестественный круговорот носков в природе деда.

Дед вычислил, что подавляющее большинство носков пропадало, пока он спал, и поначалу было подумал вообще никогда не спать. Но дед был упёртый и целеустремлённый, а не вечный бессмертный. Так что решил, что отныне будет спать, скрестив ноги в «позе лотоса» и подложив руки под попу. Так носки будут всегда под защитой.

Почти две недели с завидным постоянством и настойчивостью он спал в такой позе, сидя на руках и ногах. Ногорукозадый спящий старый лотос.

Было неудобно, всё тело затекало, полдня потом он не мог нормально двигаться: то ногу защемит, то руку потянет, то в пояснице прострелит. Пару раз он так сильно скрестил ноги, что не смог их раскрестить — так и просидел сутки. Один раз руки онемели и не слушались — так и ходил весь день, держась за свой зад. Один раз «поймал клина». Дед страдал, но терпел. Стойко переносил все тяготы и лишения гражданского быта. Зато в носках. Дед уже даже чувствовал запах победы на горизонте.

Но однажды ночью во сне стариковское тело, видимо, не выдержало всех этих тягот и лишений, и дед сложился в складочку…

Он так же остался сидеть со скрещёнными ногами, но руки, выпав из‑под зада, раскинулись по сторонам ладонями вверх, большими пальцами к себе, под углом примерно тридцать пять градусов к телу, а корпус вытянулся вперёд параллельно кровати. Наверное, в йоге эту позу назвали бы «распластанный самолёт». Распластанный старый самолётик, который при посадке забыл выпустить шасси. И зарылся фюзеляжем в землю. Самолётик, который не смог.

Проснувшись от того, что за окном громко каркнула ворона, но ещё не открыв глаза, деда молниеносно посетили почти одновременно две мысли: первая — «с левой руки и правой ноги пропали носки» и вторая — «где тело?»…

Позже, попивая с бабкой чай и вспоминая эту ситуацию, он не мог объяснить, как он почувствовал, что именно с левой руки и правой ноги пропали носки, так как ничего, кроме головы, он в тот момент вообще не чувствовал.

Паническое удивление от невозможности ни изменить, ни хоть как-то описать своё положение в пространстве и состояние бытия застилала только лютая, почти нечеловеческая злоба за пропажу носков. Дед был, мягко говоря, раздосадован и удручён. Он категорически не понимал, что случилось, что происходит и что он из себя в данный момент представляет. Паника и злость нарастали.

Он елозил туда-сюда лицом по кровати, вертя головой в разные стороны с всевозрастающей скоростью и бешено вращая глазами — будто этот самолётик был не согласен с посадкой и пытался снова взлететь при помощи шейноголовного реактивного момента и глазовращательной тяги.

Видимо, в какой-то момент этой реактивновращательной взлётной эпопеи старый самолётик вспомнил, что забыл включить двигатели, так как дед начал производить такой нечеловече-чудовищный гул, что бабка, завтракавшая в это время на кухне в тройном тулупе, поперхнулась и испугалась так, что чуть не сделала сальто назад вместе со стулом, на котором сидела.

Первоначальный страх небытия мигом наполнил её бесстрашную, видавшую виды, закалённую временем, прожитым опытом и фертелями деда душу. В её голове моментом ясно вырисовалась картинка: Чапаев повержен, а проклятая фашистская эскадрилья мессершмиттов бомбит их избу в щепки.

От испуга, сметая всё на своём пути, со скоростью самолётика, который смог взлететь без проблем, бабка, вопя проклятия и зовя деда, ринулась укрыться в подвал.

Тем временем двигатели самолётика, который не смог, начали реветь на полную мощность. Даже уже как будто переходили на гиперсверхзвуковую…

Любовь — сильное чувство. А бабкина любовь к деду была сильнее всего на свете. Сильнее самого сильного страха, сильнее всех чёртовых фашистов с их проклятыми мессершмиттами, сильнее всех реактивных тяг, сильнее всей мощности всех бомб на всей земле!

Сильнее любых дедовских фертелей.

Поэтому, пробегая мимо комнаты деда, она остановилась и открыла дверь, чтоб спасти своего ненаглядного касатика.

Плевать, если сейчас полетят бомбы! Плевать, если весь дом обрушится прямо на неё! Плевать, если в итоге она сама не спасётся! Та на всё плевать! Она всё равно сдюжит.

Если надо, она на себе вынесет его под градом бомб! Если надо, она голыми руками разгребёт любые завалы! Даже смерть ей не помеха! Смерть в такие моменты боится бабку — стороной обходит. Смерти ещё пожить хочется.

В общем, это что ни на есть та самая женщина, которая есть в русских селеньях. И горящую избу остановит, и в коня на скаку войдёт.

За окном пронёсся вихрь. А реактивный сверхгиперзвуковой увядающий полулотосный распластанный самолётик-касатик, возможно, стёр бы себе нос и вообще всё лицо до затылка о кровать, а может, таким макаром стёр бы всё перед собой и добрался до ядра земли, а может быть, достиг бы необходимой скорости и, со сверхзвуковым хлопком, стремительно рассёк пространство в долгожданном полёте в прекрасное далёко.

Но в очередной поворот головы его асинхронно вращающиеся глаза, а точнее, сначала один глаз, а потом второй, увидели стоящую в дверях, всю чем-то заляпанную, растрёпанную, запыханную, нервно подёргивающую глазом от страха и удивления, с широко раскрытыми глазами и выпавшей вставной челюстью — любовь всей его жизни — бабку.

…Володенька…

Промежзвёздная дата: 1090-Ж.

Странный сон. Рассказал его папе. Папа сказал, что это не какие-нибудь Монтекки с Капулеттями .

Страдать за любимого готовы все, умереть за любимого — любая Джульетта, а вот жить с любимым — только бабка. И мама.

Глава 6. Глаз да глаз

Промежзвёздная дата: 0209-Ж.

…И Ленка…

Жду первой поножовщины проверить силу вечного бессмертия. Пока ни одной.

Я насыпал Валере корма, или, как говорит папа, задал овса псу. Валера хрумстел так, словно ел первый раз в жизни. Я погладил его. Хороший со́бак.

— За ушами трещит так, будто морда сейчас треснет. Ты бы отошёл подальше, чтоб осколками не посекло, — сказал Мяурон. — Мозгов-то там только чтоб миску с будкой не попутать, но эта ж свинотина всё забрызгать умудрится.

Виляя хвостом, Валера продолжал поглощать корм, не обращая на Мяурона совершенно никакого внимания.

Я пошёл в сарай, чтобы поставить мышеловку и, на всякий случай, крысоловку, так как Валерин корм, хранящийся там, кто-то начал активно подгрызать. Папа сказал, что, судя по объёму пропажи, у нас в сарае завёлся ещё один Валера.

— Мало нам помойного Валеры, так теперь ещё и сарайный завёлся, — недовольно бормотал Мяурон, когда мы шли в сарай. — Может, это чудо-юдище поганое делением размножается? Или почкованием? Весной маленький, но уже такой же мерзкий Валера отпочковался, забежал в сарай и повадился там всё грызть, как не в себя. Сил наберётся, подрастёт немного, тоже отпочкуется, и будет у вас три Валеры: Валера — отец, Валера — сын и Валера — мерзкий собачий дух.

Мяурон, всем своим видом выражая презрение, посмотрел на Валеру.

— Э, Валера, твой паразит там орудует? — спросил он.

Валера доел корм и принялся грызть свой хвост.

— Ну да, с чего бы, все твои паразиты в тебе, блохастый мешок с глистами. — Мяурон фыркнул. — Надо его протравить — на корме сэкономите.

Валере, видимо, стало жарко, и он улёгся в тенёк. А мы с Мяуроном пошли ставить капканы на похитителей корма.

Пока я мастерски расставлял ловушки, Мяурон прохаживался рядом, гоняя пыль между солнечными лучами, падавшими на пол через полузакрытые жалюзи на окне. И иногда давал мне важные указания.

— А знаешь ли ты, — Мяурон чихнул, — что 60–80 процентов пыли составляют отмершие чешуйки человеческой кожи. То есть пыль на 60–80 процентов состоит из человека. И если дышать, не переставая, двести–триста тысяч лет, то можно вдохнуть среднестатистического человека целиком.

— Двести–триста тысяч лет?!

— Ну, если дышать очень активно, — сто–сто пятьдесят тысяч лет.

Я всё расставил и стоял, проверяюще оглядывая свою работу. Все пути к собачьему корму были или перекрыты, или заминированы ловушками — ни одна муха не проползёт.

Мяурон поморщился и фыркнул.

— Откуда-то повеяло го… ВАЛЕРА!!! — завопил неожиданно Мяурон. — Валера, я тебя собакам скормлю! НЕ СМЕЙ!

Мяурон, вздыбившись и нахохлившись, стоял в оцепенении возле дверей и смотрел по-кошачьи широко раскрытыми глазами. Я быстро подошёл к нему и выглянул во двор.

Валера, в собачьем полуприседе, гадил, судя по всему, в только что вырытую ямку, напряжённо глядя куда-то вдаль. В общем, делал всё то, что делают все собаки в подобных обстоятельствах.

Мяурон орал на Валеру.

— НЕ СМЕЙ! ФУ! Сволота такая! ВАЛЕРААА!

Я услышал, как то ли треснул, то ли лопнул глаз Мяурона. Я никогда не слышал, как лопаются чьи-либо глаза, но почему-то знал, что это был именно этот звук. Такой еле уловимый. Как будто маленькие ручки маленькими пальчиками лопнули маленькую бульбочку на маленькой плёнке-пупырке.

Я посмотрел на Мяурона. В его левый глаз как будто кинули крошечный камешек, и пошла небольшая красноватая трещинка. Я на всякий случай проверил свои глаза — вроде целые.

— ВАЛЕРА, ФУ!!! — сверкая треснутым глазом, кричал Мяурон. — ВАЛЕРА! Потрох собачий!!! Втягивай обратно!

Я никак не мог понять, почему Мяурон не даёт Валере спокойно погадить. Мяурон много раз видел, как гадит Валера, и, в общем-то, не обращал на это внимания — обычное дело. Ну правда, как-то он сказал, что Валеру надо зашить со всех сторон, ради спасения окружающей среды и всего человечества.

По глазу Мяурона из трещины расходились новые трещины, образуя красную паутинку. Но он не обращал на это внимания, а может, наоборот, от этого орал ещё громче.

— ФУ! ФУУУ! НЕЛЬЗЯ!!! Да закрой уже своё всегадящее око! Сомкни веки навеки! НЕЛЬЗЯЯЯААА!

Тут уже не то что глаз, тут весь Мяурон как будто был на грани то ли треснуть, то ли лопнуть.

— НЕЛЬЗЯ… Было…

Мяурон замолчал и опустил голову. Валера уже сделал своё дело, быстро зарыл, как порядочный пёсель, ямку за собой и довольный улёгся тут же под ивой.

ТОЧНО — ПОД ИВОЙ! Как я забыл?! Там же Кокон Души!

Мяурон грустно посмотрел на меня нормальным и красным глазом.

— Прямо на Кокон… Осквернил тело невинно убиенного и принесённого в жертву ради высшей тёмной цели таракана. Навалил по самые брови в бессмертную душу Тёмного Властелина. Весь ритуал псу под хвост…

Папа сказал, что у Мяурона лопнули капилляры в глазу, это такие сосуды с кровью. Сказал, что ничего страшного: до кошачьей свадьбы всё заживёт как на собаке.

То, что мой лоскуток бессмертной души стал коричневым лоскутком души и, скорее всего, уже не бессмертным, я вроде никак не ощущаю, хотя очень даже обидно. Может, это и есть боль утраты частички себя? Всё-таки первый в жизни Кокон Души…

Валера не виноват, он же не знал. И у него нет отдельного туалета.

Проверять осквернённую магию не стали. Копаться в несвященной гуще недостойно Тёмного Властелина.

Мяурон сказал: нет Кокона — нет поножовщины.

Надо закапывать глубже.

Глава 7. Аки феникс

После школы мы с Мяуроном пошли проверить ловушки в сарае. За ночь его красный глаз из паутинки превратился в почти равномерное красное пятно и немного припух, но он говорил, что ему вообще не больно.