Пока я помню тебя

«Искусство – это не про то, чтобы оставить след. Это про то, чтобы стать мостом для чужой тоски», – пронеслось в голове чужой, но такой точной мыслью.

Теперь ей предстояло стать мостом для самой себя. Перекинуть его через ту чёрную, бездонную пропасть, которую только что открыл в ней кабинет доктора Рида. И первый, самый страшный шаг был сделан.

Глава 5Внутренний сад

Мысль о том, чтобы произнести это вслух ещё раз, казалась Амелии физически неподъемной. Каждое новое произнесённое слово делало тень диагноза – пока ещё зыбкого, предположительного, но оттого не менее жуткого – более плотной, более осязаемой. Оно впускало чудовище из-под кровати в освещённую комнату, давало ему имя и право на существование. Лука взял на себя все хлопоты по поиску врачей, по организации консультаций в Оксфорде и Цюрихе, заполняя томительное ожидание лихорадочной, почти отчаянной деятельностью, которая давала ему иллюзию контроля, хоть какого-то движения вперёд. Амелия же замкнулась в себе, проводя долгие часы в студии, не прикасаясь к краскам, а просто сидя в старом кожаном кресле у окна и глядя на незаконченный, многообещающий эскиз лавандового поля. Он казался ей теперь злой насмешкой, ярким, ядовито-сочным воспоминанием о мире ощущений, который медленно, но неумолимо закрывался для неё, как уходит за горизонт последний луч солнца.

Но оставаться в полной изоляции было нельзя. Рэйчел звонила каждый день, сначала с весёлыми, многословными расспросами о выходных («Ну, как ваше побегство в Кент? Я жду подробного отчёта с фотографиями! Нашла ли ты тот самый оттенок фиолетового?»), потом ее голос становился лёгким, с нарочитой небрежностью («Привет, это я. Ты куда пропала? Лука что-то мямлит про усталость и дедлайны. Отзовись, а то я начну волноваться!»), затем в ее сообщениях появились нотки нарастающей, не скрываемой уже тревоги. Последнее сообщение, полученное вчера вечером, было коротким и прямым: «Амелия. С тобой что-то не так. Я чувствую это. Я еду к тебе завтра утром. Будь дома».

И Амелия поняла, что должна сказать. Не по телефону, не в тексте. Лицом к лицу. Это был долг дружбы, последний акт силы и доверия перед неминуемым погружением в пучину больниц и обследований.

Она пригласила Рэйчел к себе, нарочно выбрав время, когда Луки не будет дома. Ей нужно было сделать это одной. Как последний рубеж обороны, который она должна была удержать сама.

Рэйчел примчалась, как всегда, стремительно и с шумом. Её спортивный автомобиль с громким урчанием мотора замер у обочины, и через мгновение она уже врывалась в прихожую, как ураган, наполняя пространство энергией, шумом и густым, сложным ароматом духов с нотами кожи, бергамота и чего-то древесного.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она, скидывая на вешалку дорогое пальто неопределённого серо-зеленого, болотного оттенка. – Я уже думала, вы с Лукой тайно сбежали на Бали, забыв про всех своих верных подданных! Что случилось, моя дорогая? Ты выглядишь… – ее быстрый, цепкий, наметанный взгляд галеристки мгновенно сканировал и оценивал бледность Амелии, легкую дрожь в руках, темные, как синяки, тени под глазами, – …не просто уставшей. Ты выглядишь опустошённой. Этот новый проект высасывает из тебя все соки без остатка? Или Лукаш довёл тебя своими вечными перфекционизмом? Говори. Я вся во внимании.

Она прошла на кухню, привычно, как у себя дома, взяла с полки банку с любимым чаем «Эрл Грей» – тот самый, с добавлением лепестков василька – и принялась греметь чашками, наполняя чайник водой.

– Если это опять тот надутый идиот с галереи на Уайтчепел предлагает тебе выставляться в подвале с граффитистами, я лично пойду и поговорю с ним. У меня для него есть пара лаконичных, но очень веских аргументов.

Амелия стояла у большого дубового стола, обхватив себя за локти, будто замерзая, хотя в кухне было тепло. Она смотрела, как Рэйчел двигается – такие уверенные, точные движения, – и пыталась найти слова. Любые слова. Они разбегались, как испуганные тараканы, уступая место лишь кому в горле.

– Рэйч… – голос ее сорвался, она прочистила горло. – Это не про работу.

– А что тогда? – Рэйчел обернулась, и ее оживлённая, насмешливая улыбка медленно угасла, уступая место настороженности и лёгкой нахмуренности. Она увидела настоящее выражение на лице подруги – не усталость, а страх. – С Лукой все в порядке? В смысле… между вами что-то произошло? Нет, не может быть. Вы же… вы же идеальная пара. Вы дополняете друг друга, как… – она замялась, ища сравнение, – …как холст и краска.

– С Лукой все хорошо, – быстро, почти резко ответила Амелия. – Абсолютно. Со мной, Рэйчел. Со мной что-то… не так. Не так с самого начала лета.

Она заставила себя говорить. Медленно, с мучительными паузами, спотыкаясь и снова находя нить. Она рассказала про первые, едва заметные провалы – онемение в кончиках пальцев, будто отсидела руку. Про то, как начала ронять кисти, тюбики, чашки. Про странную вибрацию, которая вдруг появилась в ярких цветах на палитре, особенно в кобальтовом синем, который вдруг начинал пульсировать, как живой, слепящий раскалённый уголь. Она рассказала про визит к терапевту, про направление на МРТ, про тот ужас замкнутого пространства и оглушительного грома, который до сих пор стоял у неё в ушах. И наконец, про холодный, стерильный кабинет доктора Рида, про его бесстрастный, измеряющий голос, перечисляющий страшные, невозможные, инопланетные слова: «нейродегенеративное», «прогрессирующее», «редкое заболевание», «симптоматическое лечение», «неизвестная этиология».

Она не плакала. Она просто говорила, ровным, монотонным голосом, глядя куда-то в сторону окна, за которым медленно, лениво падал мелкий осенний дождь, превращая улицу в блестящее, мокрое полотно.

Когда она закончила, в кухне повисла гробовая тишина. Было слышно, как тикают старые настенные часы с маятником, доставшиеся им от предыдущих хозяев, и как за окном с шипением проезжает автомобиль, шурша колёсами по мокрому асфальту.

Рэйчел стояла неподвижно, с фарфоровым заварником в замершей руке. Её лицо, обычно такое живое, выразительное, мгновенно отражающее каждую эмоцию, стало маской полного недоверия и нарастающего шока.