Брак по договору: маленькая серая птичка

Повернула к розарию. Аллея уводила вглубь сада. Тень деревьев легла на плечи. Она нагнулась, поправляя подол. И увидела.

В гравии что-то блеснуло. Металл. Камни.

Диана присела. Корсет не позволял наклониться. Пришлось опуститься на колено. Подняла находку.

Серьга. Крупная бриллиантовая капля с подвеской из камней размером с горошину. Огранка старинная. Замок сломан. Металл потемнел от времени.

Она перевернула серьгу. Весомая. Не пластик. Но такие камни не носили даже аристократки начала века. Слишком крупные и яркие. Бижутерия высшего разряда. Театральная, для сцены.

Матрена замерла в десяти шагах. Смотрела на нее, но не приближалась.

Диана сжала серьгу в ладони. Камни впились в кожу. Поднялась. Пошла к скамейке под липой. Опустилась на край. Провела рукой по волосам. Затем незаметно спрятала серьгу в складки юбки.

Матрена осталась на прежнем расстоянии. Десять шагов.

Диана поднялась. Пошла обратно к дому. Шаги ровные. Лицо спокойное. Внутри — холодная тревога.

Матрена следовала на прежнем расстоянии. Десять шагов. Ни ближе. Ни дальше.

Диана поднялась по ступеням террасы. Дверь открылась сама. За ней — холл. Мрамор. Портреты предков. Тишина. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь. Задвинула щеколду. Тихо. Незаметно.

Подошла к зеркалу. Посмотрела на отражение. На куклу в сером платье. Со скромными сережками из мелкого жемчуга в ушах.

Рука потянулась к шпилькам в волосах. Одна. Вторая. Третья. Узел распался. Волосы упали на плечи. Она не сняла корсет. Не сняла платье. Просто стояла. Смотрела. Запоминала каждую деталь этого образа. Каждое неудобство и границу.

Пальцы нырнули в складки юбки. Нашли серьгу. Тяжелую. Холодную.

Диана подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Сдвинула носовые платки. Взяла пару тонких чулок, свернула в плотный узел. Завернула серьгу в шелк и спрятала под слоем ткани. Закрыла ящик. Проверила — заперто ли.

За окном солнце клонилось к закату. Свет стал косым, золотистым. Освещал пылинки в воздухе. Они кружили медленно, как снежинки.

Владимир упомянул за завтраком. Прием в пять часов. Автомобиль подадут. Она кивнула. Не спросила деталей.

Диана подошла к окну. Посмотрела в сад. На аллеи, пруд и скамейку у воды.

Она вспомнила его взгляд за завтраком. Мелькнувшее удовлетворение. Экспонат занял свое место в коллекции. Пальцы коснулись жемчужных сережек в ушах. Холодные камни. Твердые. Знакомые.

Она не была экспонатом. Экспонаты не дышат. Не думают. Не находят чужие серьги в гравии.

Диана была игроком. Слабым, но не побежденным. И теперь у нее появилась козырная карта. Маленькая. Тяжелая. Со сломанным замком.

Диана отошла от окна. Села в кресло у камина. Сложила руки на коленях, закрыла глаза. Дышала коротко, поверхностно. Корсет не позволял иначе. Но внутри — ровный ритм. Часы отстукивали время. Тик. Так. Тик. Так.

Каждая секунда приближала ее к пяти часам вечера. К приему. Следующему ходу в этой тихой игре. Она открыла глаза, посмотрела на дверь. За ней — коридор. Лестница. Его комната.

«Посмотрим, — подумала она. — Чья система окажется прочнее».

В четыре часа постучали. Анна Петровна принесла новое платье. Изумрудного цвета. Атласное. С длинными перчатками до локтя. За ней вошла Матрена с коробкой для туалетных принадлежностей.

— Вечерний туалет, сударыня. Барин просил подготовиться к пяти часам.

Диана встала. Подошла к зеркалу. Разрешила себя одеть.

Каждое движение Матрены было точным. Каждый жест — отработанным. Корсет затянули еще туже. Шнуровка впивалась в кожу. Ребра сжались. Дыхание стало ниточкой.

Платье легло на плечи. Тяжелое. Дорогое. Не ее.

Макияж наносили кистями. Бледная пудра. Румяна персикового оттенка. Губная помада — темно-бордовая. Все по канонам 1913 года. Без излишеств и современности.

Прическа — низкий пучок с локонами у висков. Шпильки снова впивались в кожу. Но теперь Диана не морщилась. Приняла боль как часть игры.

Она посмотрела на отражение. Кукла в изумрудном атласе. Глаза зеленые. Губы темные. Лицо бледное. Рука незаметно коснулась виска. Проверила — серьги на месте.

Она поправила воротник. Выпрямила спину.

— Готова, — подтвердила она.

Анна Петровна кивнула. Матрена отступила на шаг. Дверь распахнулась.

Диана вышла в коридор. Шла медленно. Каблуки отстукивали ритм по паркету. Тик. Так. Тик. Так. Мышцы челюсти напряглись. Она расслабила их. Вздохнула коротко.

Лестница вела вниз. В холл. Где он уже ждал.

Она остановилась на площадке. Посмотрела вниз.

Владимир стоял у подножия лестницы. В темном костюме, без галстука. В руках — плоская бархатная коробка с оттиском герба.

Он поднял голову на звук ее шагов. Его взгляд скользнул по фигуре. Задержался на лице. На мгновение его маска дрогнула. Уголок губ приподнялся.

Диана начала спускаться. Шаг. Еще шаг. Спина прямая. Подбородок чуть приподнят. Каждое движение — выверено.

Она спустилась по ступеням. Одна. Вторая. Третья.

Остановилась перед ним, взглянула на коробку.

— Диана Сергеевна, — начал Владимир, уже более мягким голосом, чем утром. — В нашей семье принято одаривать супругу перед первым выходом в свет.

Он открыл коробку.

На атласной подушке лежала пара серег. Крупные камни. Старинная огранка. Точная копия той, что лежала у нее в комоде.

Диана замерла. Пульс участился, но лицо осталось спокойным.

— Позвольте, — предложил он.

Подошел ближе. Его пальцы коснулись ее уха. Холодные, уверенные. Снял жемчужные сережки. Положил в карман жилета. Не на стол. К себе.

Затем надел новые, застегнул замочек. Пальцы задержались у ее виска на долю секунды дольше, чем требовал этикет.

— Жемчуг — предвестник слез, — промолвил он тихо. — А в нашем доме слез не будет.

Отступил на шаг, оценивал результат.

— Идеально, — произнес он. — Поехали.

Диана кивнула. Посмотрела на его профиль, коробку в руке. Она вспомнила сломанный замок на найденной в парке. Вспомнила потемневший металл. И поняла: она не случайно нашла ту сережку. Ее подбросили. Или она выпала не вчера. Даже не позавчера.

Автомобиль ждал у подъезда. Черный. Блестящий. Водитель открыл дверь.

Диана села на заднее сиденье. Владимир — рядом. Между ними осталось расстояние в десять сантиметров. Точное. Вымеренное.

Машина тронулась. Дом скрылся за поворотом.

Диана смотрела в окно. Не на него. На проплывающие деревья.

В ушах звенели камнями чужие серьги. В комоде, под платками, ждала третья. Сломанная. Загадочная.

Игра только начиналась.

Глава 4. БРАЧНАЯ НОЧЬ

Роскошное такси плавно катило по темной аллее, ведущей к «Лугам». В салоне царила тишина. Диана смотрела в запотевшее окно на мелькающие огни фонарей. Отражение Владимира рядом с ней было неподвижным и четким, как вырезанным из картона. Он не касался ее. Даже их пальцы, лежавшие на сиденье, разделяли сантиметры пустоты. Которые теперь казались километрами.

Они только что покинули светский раунд. Банкет в честь какого-то абстрактного «содействия культуре». Диана провела вечер в роли счастливой молодой жены. Она улыбалась, кивала, изящно держала бокал. Ее платье было безупречно. Шелковое, цвета шампанского. Прическа — сложные волны, уложенные стилистом — не развалилась ни на миг. Идеальная картинка. А внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Каждый взгляд, брошенный на них. Шепот «какая красивая пара», отдавался в ее висках тупой насмешкой.

Владимир играл свою партию с холодным совершенством. Он представлял ее как «мою жену, дорогую Диану» без тени сомнения. Держал за локоть с такой безупречной, отстраненной нежностью, что по спине Дианы бегали мурашки. Он был человеком-системой на публике, и это было еще страшнее, чем его приватная холодность.

Машина остановилась, шофер открыл дверь. Владимир вышел первым и, не глядя, протянул ей руку для помощи. Чистая формальность. Ее пальцы легли на его ладонь. Кожа была сухой и прохладной. Он не сжал их, лишь принял вес, когда она выходила.

Парадные двери резиденции уже были открыты. Дворецкий, Игнат, стоял в почтительном поклоне. Его лицо не выражало ничего.

— Доброй ночи, барин. Сударыня.

— Ночью не бывает доброй, Игнат, — сухо бросил Владимир, скидывая на его вытянутые руки пальто одним плавным движением. — Только необходимой и обязывающей.

Диана, чувствовала, как от усталости и нервного напряжения дрожат колени. Она медленно пошла за ним по мраморному холлу. Каблуки отстукивали четкий, одинокий ритм. Его шаги впереди были бесшумны. Он не оборачивался.

— Полночь, — произнес он у нее за спиной, уже на лестнице. Голос был ровным, без интонаций, как дикторский текст. — Время приступить к пункту шесть-один. У вас есть полчаса.

Ни единого вопроса. Ни «как вы себя чувствуете?», ни «справились?». Только констатация факта и новый пункт расписания. Система переходила к следующей задаче. Диана лишь молча кивнула, глядя на его широкую спину в белой рубашке. Ее собственная роль в этом спектакле пока требовала безоговорочного подчинения. Пока.

В покоях ее ждала Матрена. Приглушенный свет, задернутые портьеры. На спинке кресла была аккуратно разложена шелковая пижама цвета слоновой кости. Рядом на столике — стакан воды, как будто она была пациенткой перед операцией. Лицо горничной было привычно непроницаемым, но в ее движениях читалась суетливая готовность. Они были чуть более резкими, чем обычно. Весь дом, затаил дыхание в ожидании главного, финального акта сегодняшнего представления.

— Помогу вам раздеться, сударыня, — монотонно произнесла Матрена, приближаясь.

— Справлюсь сама, — отрезала Диана.

Ей нужно было это пространство. Хоть минута без посторонних глаз.

— Как прикажете.

Но Матрена не ушла. Она стояла в стороне, как часовой, пока Диана с трудом расстегивала бесчисленные крошечные крючки и пуговицы на спине платья. Тяжелый шелк соскользнул на пол с едва слышным шуршанием. Диана почувствовала облегчение, будто сбросила панцирь.

— Барин указал, что ночной туалет должен быть полным, — снова заговорила Матрена, держа в руках предмет, от которого у Дианы перехватило дыхание. Это был чепец. Белый, кружевной, нелепо-старомодный. — Соответствуя эпохе.

Договор дотянулся и сюда. До самого интимного, что должно было происходить в темноте, наедине с собой. Он хотел контролировать даже это. Унизительно? Да. Но и показательно. Это была последняя черта, которую он проводил.

Диана фыркнула, снимая с волос последнюю шпильку. Ее каштановые волосы тяжелой волной упали на плечи.

— Передайте барину, — сказала она ледяным тоном, — что моя прапрабабка, насколько мне известно, спала с распущенными волосами. И, слава богу, дожила до глубоких седин, родив пятерых детей. Этот… головной убор можете оставить. Для следующей невесты.

Матрена застыла, сжимая в руках кружево. В ее глазах мелькнула настоящая паника. Нарушить инструкцию было для нее страшнее, чем ослушаться самого барина.

— Сударыня, барин очень настаивал…

— А я очень настаиваю сейчас, — перебила ее Диана, надевая пижамные брюки. Ткань была непривычно гладкой и холодной. — Или вы хотите, чтобы я сама ему это сказала?

Горничная, побледнела, опустила глаза.

— Как прикажете, сударыня, — она судорожно сжала чепец, как крамольную прокламацию.

Еще одна микроскопическая трещина. Еще один кирпичик, вытащенный из стены его безупречного мира. Маленькая победа, которая согревала изнутри.

Ровно в половину первого, чувствуя себя королевой на эшафоте, Диана вышла в коридор и направилась к его покоям. Охранник у лестницы молча кивнул, глядя куда-то поверх ее головы. Все знали. Все были в курсе расписания.

Дверь в спальню Владимира была приоткрыта. Она постучала.

— Войдите.

Комната поражала своим… отсутствием. Жизни, личных следов, хаоса. Все здесь было подчинено строгому, почти военному порядку. Книги в шкафу стояли по размеру и цвету обложки. На письменном столе — идеальная стопка бумаг, перьевые(!!!) ручки лежали параллельно. Даже угли в камине тлели ровным, аккуратным слоем, как будто их тоже заранее проинструктировали. Владимир стоял у окна, спиной к двери, уже в темной пижаме. В этом простом одеянии, без защитного слоя дорогого костюма, он казался одновременно более уязвимым и от этого — еще опаснее. Как обнаженный клинок.

— Вы точны, — кивнул он, не оборачиваясь. — Присаживайтесь.

Указал на одно из двух кресел у камина. Сам занял другое. Сцена была подготовлена: два пустых стакана, графин с водой. Точно они собрались не для брачной ночи, а для подписания очередного протокола.

— Процедура предельно ясна, — начал он тем же ровным, лишенным эмоций голосом. Как в нотариальной конторе. Голосом человека-системы. — Мы проводим ночь в этой комнате. На той кровати. Это необходимо для соблюдения формальностей и возможных… свидетельств. Условия — отсутствие физического контакта. Вы занимаете правую сторону. Я — левую. Мы не касаемся друг друга. Разговоры не поощряются. Цель — сон или его имитация.

Диана слушала, и внутри нее закипало холодное, ясное бешенство. Он разбирал самый интимный человеческий акт на составные части, как инженер — сложный механизм. Препарировал его. Договор проникал теперь в самую сердцевину, в последний бастион ее автономии.

— Понятно, — сказала она, и ее голос прозвучал на удивление спокойно. Внутри все сжималось, но снаружи — лед. — Своего рода «ночное дежурство». А если я захочу пить? Или… сменить позицию?

Он налил воды в оба стакана и отодвинул один в ее сторону.

— Воду вы можете взять сами. Для смены позиции мое разрешение не требуется. Главное — соблюдать дистанцию.

Он погасил верхний свет, оставив только призрачное, красноватое мерцание тлеющих углей. Комната погрузилась в глубокий, движущийся полумрак. Они легли. Кровать была огромной, и обещанная дистанция оказалась действительно внушительной. У них было целое море холодного, дорогого белья. Диана устроилась на самом краю, повернувшись лицом к стене. Она слышала, как он укладывался с другой стороны. Между ними лежала целая пропасть.

Тишина, и без того гнетущая, теперь стала почти физической субстанцией. Она была густой, звонкой, напитанной невысказанными словами и подавленными мыслями. Диана лежала, не шевелясь, уставившись в едва проступающий в темноте узор обоев. В ушах еще стоял навязчивый гул бала. В памяти всплывали обрывки фраз, брошенные на нее оценивающие взгляды светских львиц. «Какая очаровательная пара», «Как они смотрят друг на друга, просто загляденье». Ирония ситуации была горче полыни. Если бы они только знали. Или они знали?

Супруги пролежали так, возможно, час. Спать не хотелось. Все тело ныло от напряжения и неестественной неподвижности. Каждый мускул был натянут как струна.

— Владимир Владимирович? — ее голос, нарушивший договорную немоту, прозвучал хрипло и неуверенно в темноте.

— Да.

— Вы не спите.

— Это не вопрос, а констатация.

— Почему? Ваша собственная система не позволяет отключиться даже здесь?

В темноте он слегка пошевелился. Послышалось мягкое шуршание ткани по шелку простыни.

— Привычка контролировать обстановку, — после паузы ответил он. И в его голосе, впервые за весь вечер, прозвучала едва уловимая, но честная нота усталости. — Расслабление… не входит в мой репертуар.

Это маленькое признание, микротрещина в каменной броне, отозвалась в Диане неожиданным, острым сочувствием. Он ведь тоже был заложником этой абсурдной ситуации. Пленником театра, который сам же и выстроил. Режиссером, который вынужден играть главную роль.

— Понимаю, — сказала она тише. — Я вот все думаю… как мы, наверное, смешно выглядим со стороны. Два взрослых человека, лежащих по краям этой гигантской кровати. Два враждебных государства, разделенные нейтральной полосой. И оба патрулируют свои границы.

Он не ответил сразу. В темноте чувствовалось, что он обдумывает ее слова.

— Со стороны, Диана Сергеевна, — наконец произнес он, — это выглядит как самая обычная картина после долгого и утомительного вечера. Люди устали. Они спят. Никто не видит границ, которые они проводят сами для себя.

— Жаль, — она позволила себе слабую, беззвучную усмешку. — А то у меня в голове сейчас разворачивается настоящее цирковое представление. С акробатами на трапеции, дрессированными медведями и клоуном. Бедняга отчаянно ищет выход из этой комнаты, но все двери ведут обратно на арену.

В ответ, после секундного молчания, раздался короткий, приглушенный звук. Нечто среднее между хриплым выдохом и сдавленным кашлем. Но слишком уж эмоционально окрашенное. Диана насторожилась, приподняв голову на подушке.

— Это… вы?

— Нет, — последовал мгновенный, слишком поспешный ответ. И в его обычно безупречном голосе была какая-то странная, скомканная интонация. — Просто… неловко повернулся. Старая травма плеча.

«Конечно, просто неловко. Старая травма», — подумала Диана, но в углах ее рта заплясал непрошеный, торжествующий смешок.

Она заставила его безупречный механизм дать сбой. Пусть микроскопический. Пусть на долю секунды. Это была маленькая, но очень важная победа. Не над тюремщиком. Над системой.

Разговор иссяк. Тишина снова накрыла их, но теперь она была иной. Не такой враждебной. В ней появилась странная, общая для них нота усталого принятия. Почти товарищества по несчастью.

Диана не спала. Она лежала и слушала, как его дыхание постепенно становилось ровнее, глубже, медленнее. Только под самое утро, когда черный квадрат окна начал синеть, оно перешло в размеренный, тяжелый ритм крепкого сна. Она сама дремала урывками, просыпаясь от каждого скрипа половиц в старом доме, от далекого крика ночной птицы в парке.

С первыми бледными лучами солнца, просочившимися сквозь щели в портьерах, он поднялся. Мгновенно, бесшумно, как будто и не спал, а лишь находился в режиме ожидания. Не взглянув в ее сторону, не проронив ни слова, он прошел в гардеробную. Дверь закрылась с тихим щелчком. Церемония была окончена.

Диана осталась лежать, глядя на смятую простыню с его стороны. Впадина на подушке. Формальность соблюдена. Пункт договора выполнен. Свидетельства, если они понадобятся, были. Она встала. Все тело ныло от непривычной, душевной скованности, а не физической усталости.

Вернувшись в свои покои, она увидела, что Матрена уже побывала здесь. Вечернее платье бесследно исчезло. На спинке того же кресла теперь аккуратно висела ее шелковая пижама, выстиранная и выглаженная. А на туалетном столике, рядом с ее антикварной шкатулкой для серег, лежала простая, плотная белая карточка. На ней четким, безошибочно знакомым почерком было выведено: «Условия соблюдены. Благодарю. В.В.»

Ни единого намека на ночной полуразговор. Ни тени того странного, сдавленного звука, похожего на смех. Ничего, кроме сухого, лаконичного подтверждения: система работает. Задача выполнена. Можно ставить галочку.

Но Диана, держа в пальцах эту холодную, гладкую карточку, больше не видела в нем просто бездушного тюремщика или безупречного менеджера собственной жизни. Она увидела человека. Человека, запертого в идеально сконструированной, роскошной, но от этого не менее прочной клетке. Клетке правил, традиций, прошлых травм и будущих обязательств.

И это осознание пугало ее теперь куда больше, чем любая «брачная ночь». Против тюрьмы можно восстать. Ее можно ненавидеть, пытаться разрушить. А что делать с пониманием, что твой надзиратель, возможно, такой же узник? Что стены, ограничивающие тебя, возможно, держат и его? Эта мысль была новой и очень опасной. Она не вписывалась в ее стратегию выживания. И требовала пересмотра всех правил игры.

Она положила карточку обратно на стол и отвернулась. Рассвет разгорался за окном, окрашивая парк в осеннее золото. Новый день в «Лугах» начинался. Игра продолжалась. Но поле битвы внезапно стало сложнее, а противник — неоднозначнее.

Глава 5. ХОЛОДНАЯ ДИСТАНЦИЯ И ТАЙНА

После той странной ночи в доме установился новый порядок. Неписаный, но ощутимый. Как понижение атмосферного давления перед грозой. Дистанция по договору достигла предела. Владимир Владимирович почти исчез из поля зрения. Он уезжал на рассвете, когда Диана только открывала глаза, глядя на рассветные полосы, пересекающие потолок спальни. Возвращался за полночь. Его присутствие выдавал лишь глухой рокот двигателя на подъездной аллее и тихие, но точные шаги в холле, направляющиеся прямиком в кабинет. Иногда, уже глубокой ночью, под дверью ее спальни возникала узкая полоска света — он шел в библиотеку. Или из библиотеки. Диана научилась различать эти едва уловимые сигналы, как узник учится различать шаги надзирателей по ритму и тяжести.

Их единственной точкой соприкосновения остались завтраки. Ровно в девять утра они сходились в утренней гостиной с панорамными окнами, выходящими на парк. Сценарий был отточен до автоматизма. «Доброе утро, Владимир Владимирович». «Доброе утро, Диана Сергеевна». Легкий кивок. Никаких лишних взглядов. Он читал финансовые отчеты на планшете в кожаном футляре, она — одну из тех «одобренных эпохой» книг, что лежали в ее покоях. Молчание за столом было настолько плотным, что в нем тонул даже звон серебряных приборов. Это не было неловко. Просто, стратегически выдержано. Оба играли в игру под названием «никаких личных тем».

Диана замечала детали. Он поправлял манжеты перед тем, как взять чашку. Его пальцы задерживались на краю тарелки на долю секунды дольше необходимого. Он никогда не смотрел ей в глаза дольше трех секунд. Система требовала дистанции. И система получала ее в чистом виде.

Именно эта игра и привела Диану в библиотеку. Не из праздного любопытства, а из тактической необходимости. Если он — человек-система, то его личный архив и есть ядро этой системы. Найти слабое место. Понять, с кем имеешь дело. Узнать правила игры, которые он скрывает за пунктом 2.3 договора: «Супруг не обязан раскрывать мотивы своих деловых решений».

Сделать это оказалось непросто. Библиотека, в отличие от остальных комнат резиденции, часто запиралась на ключ. Однажды утром, Владимир уехал особенно рано — до шести часов, судя по звуку мотора. Матрена ушла в кладовую за постельным бельем, а Анна Петровна считала столовое серебро. Диана, проходя мимо, заметила: тяжелая дубовая дверь приоткрыта на ладонь. Не зная, сколько есть времени, она скользнула внутрь и бесшумно прикрыла дверь.

Комната пахла старым деревом, кожей переплетов и пылью. Не обычной, а скорее ароматом времени, накопленного десятилетиями. Полки тянулись до самого потолка, образуя лабиринт знаний. Лестница-стремянка на колесиках стояла у дальней стены. И повсюду — абсолютный порядок. Книги стояли не просто по алфавиту, а по размеру корешков, оттенку кожи и году издания. Безумие систематизации, доведенное до совершенства.

Сердце колотилось где-то в районе горла, но руки остались сухими и холодными. Она действовала методично, как хирург, а не вор. Проверила верхний ящик массивного стола из красного дерева. Заперт. Следующий — тоже. Третий ящик оказался открытым. Внутри — перьевые ручки в футляре, чернильница из хрусталя, пачка конвертов с фамильным гербом. Ничего личного.

Взгляд скользнул по полкам. Среди фолиантов по истории и философии ее внимание привлекла неприметная серия темно-зеленых папок с тиснеными годами по бокам. Они стояли отдельно от остальных документов, специально выделенные из общего потока.

Осторожно вытащив папку с надписью «2019», открыла ее на коленях. Юридические документы. Судебное решение о расторжении брака. Имя: Анна-Мария фон Штауфен. Датировано пять лет назад. Диана пробежала глазами по сухому юридическому языку. «По взаимному согласию сторон…» Но дальше шли приложения. И цифры. Огромные, регулярные выплаты. Не просто алименты. Это было отступное. Целое состояние, перечисляемое ежемесячно на счет в швейцарском банке. За что? «В счет сохранения конфиденциальности и отказа от дальнейших имущественных претензий».