
Полная версия:
Недоразумения в академии или жених под кроватью

Недоразумения в академии или жених под кроватью
Глава 1
Каблучки Лизаветы яростно стучали по потёртому паркету, а в ушах всё ещё звенел громогласный контральто тётушки Клары:
— Немедленно вернись в гостиную, неблагодарная девчонка, и поставь свою закорючку на брачном договоре! Счастье само плывёт к тебе в руки, а ты нос воротишь!
Лиза неслась по узкому коридору второго этажа, решительно игнорируя три любопытных носа, синхронно высунувшихся из приоткрытых дверей соседних спален. Двоюродные сестрицы, в чьих глазах читалась смесь искреннего сочувствия и предвкушения знатного домашнего скандала, так и остались стоять с разинутыми ртами, ибо Лиза даже не притормозила. Влетев в свою спаленку, она с таким чувством грохнула дверью, что со стены едва не осыпалась штукатурка, лязгнула тяжёлой кованой щеколдой и в совершенно растрёпанных чувствах плюхнулась ничком на кровать. Уткнувшись лицом в подушку, восемнадцатилетняя графиня Лизавета Грувэ тихо застонала.

Нет, справедливости ради стоило признать: тётя Клара не была злодейкой из страшных сказок. Родная сестра матушки, забрала двенадцатилетнюю Лизу в свой весьма скромный по доходам, но шумный и тёплый дом, когда шесть лет назад родители девочки трагически погибли. Имея на руках троих собственных дочерей, тётка никогда не делила племянницу и родных чад, растила Лизу в любви и даже прощала небольшие прегрешения. Тётушка искренне желала сироте добра. Просто представления о «добре» у умудрённой жизнью матроны и у юной, пылкой особы кардинально разнились.
Лизавета перевернулась на спину, сердито сдула со лба выбившуюся тёмно-русую прядь и уставилась в потолок. Ну как, скажите на милость, любящая родственница могла осчастливить её браком с их соседом, бароном фон Шишк?! Жених пребывал в столь преклонных летах, что, казалось, после того как он проходит, остаётся дорожка из песка, страдал подагрой, глухотой на левое ухо и полным отсутствием как наследников, так и какой-либо родни. Холодным рассудком Лиза, конечно, понимала: партия блестящая. Титул, обширные угодья, сундуки с золотом — и всё это великолепие после неизбежного и, вероятнее всего, скорого отхода супруга в мир иной останется безутешной юной вдове.
Но то рассудок! А горячее восемнадцатилетнее сердце и мятежная душа категорически восставали против перспективы становиться Шишкой. Лизавета хотела трепета, страсти, большой и чистой любви!
Решительно свесившись с кровати, девушка выудила оттуда заветную жестяную коробку из-под имбирного печенья. Щёлкнув крышкой, Лиза бережно, словно величайшую реликвию, извлекла пухлую стопку писем, перетянутую алой шёлковой лентой.
Ах, прошлое лето!.. Тогда в их сонный провинциальный городок на обязательную практику прибыл он — Юрак Зырич, блестящий (во всяком случае, так он сам утверждал) адепт Магической академии. Высокий, светловолосый, с вечно закатанными рукавами форменного камзола и такой обезоруживающей улыбкой, от которой у местных барышень сносило голову. Но он видел только её, Лизу. Полтора месяца пролетели как один миг счастья! Прогулки у старой мельницы, украдкой сорванные поцелуи в беседке, пылкие клятвы под луной… Юрак говорил так красиво, так вдохновенно обещал, что вернётся за ней, едва получит диплом или хотя бы перейдёт на следующий курс! Потом он уехал, оставив Лизе надежду и письма, приходившие всё реже и реже. Теперь он писал не о любви, а жаловался на строгих профессоров. Кузины с жалостью смотрели на Лизу и шептались, что магик бросил её.
Девушка прижала письма к груди. В душе кольнул страх — остаться одной, оказаться обманутой, ненужной... И что же, теперь она должна предать любовь, забыть Юрака и покорно идти под венец с мешком денег?!
— Ну уж нет! — прошептала Лиза, и её зелёные глаза сверкнули опасным огнём.
Решение созрело мгновенно: она поедет в Магическую академию и найдёт своего Юрака, с которым будет счастлива всю жизнь. Сборы были стремительными. В извлечённый из шкафа чемодан, с которым она приехала в дом тёти, полетели платья, бельё, запасные башмачки, личные документы и, конечно же, жестянка с письмами. Следом отправилась бархатная шкатулка с матушкиными драгоценностями — единственным её законным наследством — и заветный мешочек с наличными золотыми, которые Лиза копила на случай «великой нужды». Нужда наступила! Этой суммы должно было хватить на дорогу до академии.
Самым мучительным оказалось ожидание. Лиза металась по комнате от окна к двери, прислушиваясь к тому, как постепенно затихает дом. Наконец, когда старые напольные часы в холле пробили полночь, наступила густая сонная тишина.
Лизавета, облачённая в тёмный дорожный плащ, распахнула створки окна второго этажа. Ночь встретила её прохладным ветром и запахом осенней листвы. Примерившись, она вытолкнула чемодан наружу и только потом испугалась, что он может разбиться от удара, а все вещи окажутся на земле. Но замок выдержал, и Лиза облегчённо выдохнула.
— Теперь главное — не разбиться, — прошептала беглянка, примериваясь к выступам на стене и оплетающим её лозам плюща.
Перекинув ногу через подоконник, графиня Грувэ ухватилась за водосточную трубу и выбралась наружу, мёртвой хваткой вцепившись второй рукой в плети дикого плюща. И даже обрадовалась: оказывается, не всё так страшно! Шальная улыбка победительницы померкла, когда труба предательски застонала, отгибаясь от кирпичной кладки. А когда вековой плющ с хрустом оборвался, девушка лишь испуганно пискнула: «Мамочка!» — и полетела вниз.
Юбка зацепилась за какой-то гвоздь, рывком остановив падение. Лиза беспомощно повисла вдоль стены, как пойманная за шкирку кошка. Но не успела она выдохнуть и обрадоваться чудесному спасению, как ткань не выдержала. С издевательским треском подол пошёл по шву, и остаток пути Лизавета пролетела, словно сброшенный с телеги куль с мукой, смачно приземлившись прямо в тётушкину клумбу.
Быстро вскочив на дрожащие ноги и выплюнув прилипший к губе листик, она судорожно себя ощупала. Кости целы, порван только край юбки — потом зашьёт! Подхватив неподъёмный чемодан и согнувшись под его тяжестью в три погибели, беглянка припустила к калитке.
До соседней улицы, где располагался постоялый двор с извозчиками, Лиза тащила свою поклажу с маниакальным упорством, едва ли не оставляя за собой борозду на пыльной дороге. К тому моменту, как она сторговалась с сонным кучером — мужиком обстоятельным, с окладистой бородой и хитрым прищуром, но падким на звонкую монету, — у неё руки, казалось, вытянулись до самых колен. Карету удалось нанять на весь путь до са́мой Академии, и это было единственным, что удержало Лизу от желания лечь спать прямо на булыжной мостовой.
Первые три дня путешествия слились в один сплошной, пьянящий праздник свободы. Карета мерно покачивалась на ухабах, за окном мелькали золочёные осенью рощи и уютные деревушки, а Лизавета пребывала в состоянии абсолютной, незамутнённой эйфории. Упиваясь собственной дерзостью, она часами грезила наяву, в лицах и красках рисуя грядущую встречу с Юраком. Сценарии в её воображении менялись с калейдоскопической быстротой. То она видела, как входит в величественный зал Академии, залитый светом магических люстр, Юрак роняет перо, бледнеет, бросается к ней через ряды изумлённых адептов, падает на одно колено… То встреча происходила в тенистом парке под шелест листопада: он видит её, не верит своим глазам, шепчет её имя, стремительно преодолевает разделяющее их расстояние, заключает в железные объятия, прижимает к широкой груди и… А вот что именно следует за этим многообещающим «и», благовоспитанная, несмотря на всю свою взбалмошность, барышня додумывать стеснялась, отчего всякий раз густо краснела и начинала обмахиваться платочком.
К концу третьего дня любовный угар слегка рассеялся, уступив место запоздалым уколам совести. Как ни крути, а тётя Клара наверняка уже выпила все запасы успокоительного в доме. «Надобно черкнуть ей пару строк с ближайшей почтовой станции, — благодушно размышляла Лиза, входя в пропахший жареным луком и кислым пивом зал очередного придорожного трактира, где они остановились на ночлег, — мол, жива, здорова, устраиваю личное счастье, целую, ваша Лиза…»
Однако благим намерениям не суждено было сбыться. Едва девушка приблизилась к стойке трактирщика, как её взгляд наткнулся на доску объявлений, приколоченную к закопчённой стене. Среди извещений о пропаже пегой кобылы и продаже поросят красовался свежий, пахнущий типографской краской лист. С него на Лизавету взирала она сама — правда, художник явно польстил её носу, но совершенно безжалостно обошёлся с подбородком, сделав её похожей на сердитую сову. Аршинные буквы сверху гласили: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ! Сбежавшая из-под опеки девица Лизавета Грувэ. Нашедшему и доставившему к баронессе К. — щедрое вознаграждение!»
Лизавета так и застыла с открытым ртом, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. В душе тут же всколыхнулся праведный гнев. Вознаграждение?! Доставить, как куль с мукой или убежавшую болонку?! Злость на несносную, непробиваемую тётку вспыхнула с новой силой, окончательно испепелив остатки её раскаяния. Натянув капюшон плаща поглубже на глаза, Лиза гордо вздёрнула подбородок и поклялась себе, что скорее поселится в лесной землянке и будет питаться кореньями, чем вернётся к тётке.
Утро четвёртого дня выдалось туманным и зябким. Пока Лизавета куталась в плащ на крыльце постоялого двора, к ней подошёл её возница.
— Такое дело, барышня, — начал он, почёсывая затылок. — До вашей, значится, академии ходу-то всего ничего осталось, к завтрашнему полудню поспеем. Да вот беда: последний перегон — чистое наказание. Тракт через Чёрный бор идёт, глухомань несусветная, ни тебе деревеньки, ни двора постоялого. Придётся заночевать в лесу.
Лизавета неуютно поёжилась, но виду не показала.
— Вы поэтому с тем господином у конюшни полчаса рядились? — проницательно прищурилась она.
— Точно так! — обрадовался сообразительности пассажирки кучер. — Туточки ещё одна карета до Академии катит, богатая, на рессорах. Мы с ихним возницей, стало быть, сговорились обозом идти. Вдвоём-то оно всяко веселее и не так боязно. Вы не подумайте чего, разбойников в тех краях с прошлой зимы не видали, маги их крепко проредили, а вот зверьё дикое шастает. Не ровён час, волк какой али медведь выйдет, лошадей перепугает, а то и задерёт. Гуртом-то мы от любого зверя кострами отмашемся! Как скажете, барышня? Поедем вместе?
Лизе, чьи мысли уже витали вокруг остроконечных башен заветной Академии, было глубоко безразлично, сколько карет будет скрипеть рядом, лишь бы двигаться вперёд.
— Делайте, как знаете, Сидор, только не мешкайте! — махнула она рукой и полезла в экипаж.
Дорога через лес и впрямь оказалась утомительной. Вековые ели смыкали свои мрачные кроны над узким трактом, почти не пропуская дневной свет, а корни деревьев то и дело норовили вытряхнуть из путников душу. К тому моменту, как оба экипажа наконец выбрались на небольшую, поросшую жухлой травой опушку и остановились на ночлег, время перевалило далеко за полночь. Круглая и бледная луна, безучастно взирала на то, как двое мужиков, кряхтя и ворча на всё на свете, распрягают лошадей и собирают хворост для большого костра.
Размяв затёкшие ноги, Лизавета с любопытством покосилась на второй экипаж — добротную тёмную карету без гербов, но явно недешёвую. Дверца той тихо отворилась, и на подножку ступила ножка в дорогих сапожках, а потом Лиза увидела хрупкую девичью фигуру, с головы до пят укутанную в глухое серое платье и тёмную пелерину. Даже руки незнакомки были спрятаны в строгие перчатки.
— Доброй ночи! — звонко и совершенно беззаботно приветствовала её Лиза, подходя ближе к разгорающемуся костру. — Какое счастье наконец-то выбраться из коробки на колёсах, правда? Меня Лизаветой зовут, можно просто Лиза. А вы тоже в Академию?
Девушка вздрогнула от громкого голоса Лизы, словно вспугнутая лесная пташка, и робко подняла взгляд. В неверном свете пламени Лизавета разглядела бледное, почти прозрачное личико, огромные серые глаза и пепельные волосы, уложенные в такой тугой и безупречно гладкий пучок, что от одного взгляда на него у самой Лизы начинало ломить виски.
— Доброй ночи… — голос попутчицы оказался тихим, мелодичным и чуть прерывающимся, будто она отвыкла говорить вслух. Она сделала крошечный, идеально выверенный реверанс. — Очень рада знакомству. Моё имя — Элизабет Фрош.
— Надо же, мы почти тёзки! — восхитилась Лизавета, бесцеремонно усаживаясь на бревно, брошенное кучерами у огня, и хлопая ладонью по месту рядом с собой. — Садитесь скорее, Элизабет, здесь тепло, да и чай Сидор уже скоро приготовит!
Слово за слово, под мерное потрескивание сучьев и бульканье закипающей воды с лесными травами, между девушками завязалась беседа. Вернее, поначалу говорила в основном Лизавета — быстро, эмоционально, размахивая руками и то и дело поправляя сползающий с плеч плащ, в то время как Элизабет лишь вежливо кивала и робко улыбалась уголками губ. Однако искреннее дружелюбие и неуёмная жизненная энергия новой знакомой постепенно растопили лёд пансионной выучки, и тихая сероглазая мышка разговорилась.
Выяснилось удивительное сходство их судеб, словно специально так написанное высшим провидением, но с совершенно разной долей. Элизабет Фрош тоже было восемнадцать лет, она тоже носила графский титул и точно так же была круглой сиротой. Вот только, в отличие от Лизы, любящей тётушки у неё не нашлось, а суровые опекуны с малых лет сдали наследницу в закрытый пансион для благородных девиц имени святой Урсулы.
— Там главное правило — молчание и абсолютное послушание, — тихо рассказывала Элизабет, осторожно сжимая в затянутых в перчатки пальцах жестяную кружку с дымящимся чаем. Она сидела с идеально прямой спиной, даже на кривом лесном бревне, сохраняя осанку королевы. — Подъём с рассветом, молитва, рукоделие, уроки хорошего тона… Нам даже смеяться громко запрещали, дабы не развивать дурных страстей.
— Какой ужас! — с искренним содроганием перебила Лиза, отхлёбывая обжигающий напиток. — Да я бы там на второй день с тоски взвыла или надзирательнице лягушку в кровать подложила! И как вы это вынесли?
— Привыкла, — с грустной, кроткой полуулыбкой вздохнула Элизабет. — Я ведь не знала другой жизни. Опекуны уже и жениха мне сыскали, какого-то важного столичного господина. Я его ни разу в глаза не видела, но нас заочно обручили. Должна была прямо из пансиона под венец идти… Даже возразить не смела, хотя внутри всё от страха холодело.
— Ох уж эти родственнички и опекуны! — возмущённо фыркнула Лизавета, чувствуя прилив горячей солидарности. — Хлебом их не корми, дай только бедную девушку какому-нибудь незнакомцу на шею повесить! И как же вы вырвались?
В серых глазах Элизабет вдруг промелькнула странная, затаённая искра — то самое тихое упрямство, о котором не подозревали ни чопорные классные дамы, ни расчётливые опекуны.

— Случилось чудо, — едва слышно произнесла она, оглянувшись на извозчиков, которые в отдалении увлечённо резались в кости на пеньке. — Месяц назад на уроке каллиграфии меня так отчитали за кривую букву, что я… рассердилась. Впервые в жизни по-настоящему рассердилась. И моя чернильница взорвалась.
— Ого! — Лизавета от восторга едва не выплеснула чай себе на подол. — Настоящий магический выброс?!
— Да. Оказалось, во мне спал сильный стихийный дар. — Элизабет порозовела от смущения. — По законам королевства необученного мага с таким резервом нельзя выдавать замуж, пока он не научится контролировать силу, иначе в семейной жизни не оберёшься бытовых катастроф. Опекуны рвали и метали, жених, говорят, тоже был вне себя от ярости и даже пытался расторгнуть помолвку, но в итоге им пришлось выпустить меня из пансиона и отправить в Академию. Это мой единственный шанс… — она запнулась и совсем тихо добавила: — Мой шанс само́й увидеть мир и хоть немного пожить на свободе.
Порывшись в своей аккуратной дорожной сумочке, Элизабет с видом заговорщицы извлекла оттуда прелюбопытный предмет. Им оказались изящные очки в тонкой серебряной оправе, стёкла которых переливались в отсветах костра странным перламутровым сиянием.
— Мне их прислал поверенный перед отъездом, — пояснила она, протягивая вещицу Лизе. — Это магический артефакт — окуляры истинного зрения. Мой дар пробудился слишком поздно и спонтанно, я ещё совсем не умею чувствовать магию сама, а через эти стёкла видны потоки силы. С ними гораздо легче осваивать плетения и удерживать контроль.
— Ух ты, какая диковинка! — с детским любопытством выдохнула Лизавета, повертев лёгкую оправу в руках и тут же, разумеется, водрузив очки себе на нос. Мир вокруг мгновенно изменился: ночной лес расцветился тонкими, едва заметными серебристыми нитями, от огня потянулись красные змейки огненной магии, а вокруг самой Элизабет обнаружилось плотное, мерцающее голубоватым светом облачко. — Красотища какая! Вы, Элизабет, в них светитесь, как рождественская ёлка!
Элизабет тихонько, мелодично рассмеялась — и этот смех так преобразил её бледное личико, что она сразу стала казаться живее. Лиза бережно вернула артефакт хозяйке, чувствуя, как к этой тихой, запуганной девушке просыпается тёплая, почти сестринская нежность.
Ночной холод постепенно пробирался под плащи, а из чащи то и дело доносились подозрительные шорохи, заставлявшие обеих путешественниц невольно придвигаться ближе друг к другу. Когда кучера́ объявили, что пора на боковую, расставаться девушкам не захотелось. Да и, признаться честно, ночевать в одиночку посреди мрачного Чёрного бора было жутковато как робкой Элизабет, так и храбрящейся Лизавете.
— Перебирайтесь ко мне, Лиза, — предложила графиня Фрош, когда они подошли к экипажам. — Моя карета просторная, диваны там раскладываются на два удобных спальных места, и есть тёплые меховые пледы. Вдвоём нам будет гораздо спокойнее.
Лизавета с радостью согласилась. Забравшись в мягкое, обитое бархатом нутро кареты Элизабет и укутавшись до самых носов в пушистые покрывала, девушки ещё долго шептались в темноте, делясь девичьими страхами и надеждами на новую академическую жизнь, пока усталость наконец не смежила им веки.
Сморивший их сон оказался тревожным и недолгим. Тишину предрассветного леса разорвал чудовищный, леденящий душу грохот. Карету тряхнуло так, словно на неё налетел кто-то очень большой и злой. Лизавета с визгом скатилась с дивана на пол, запутавшись в меховом пледе. Снаружи, перекрывая испуганное ржание обезумевших лошадей, неслись яростные, полные ужаса крики Сидора и второго возницы, грубая брань чужих голосов и зловещий, ни с чем не сравнимый лязг скрестившейся стали.
— Что… это?! — в панике прошептала побелевшая Элизабет, прижимаясь к стенке экипажа.
Ответа не потребовалось. За занавешенным окном что-то ослепительно полыхнуло багровым светом, грохнул оглушительный магический взрыв, от которого стёкла кареты со звоном разлетелись вдребезги, осыпав девушек осколками, и в ночное небо с гулом взметнулись жадные языки пламени, пожирая соседнюю карету. На стоянку напали, и это явно были не лесные волки.
Глава 2
Второй взрыв подбросил карету ещё выше, и колёса со стуком ударились о корни. Лизавета забилась на полу, пытаясь выбраться из пленившего её пледа. Мех лез в рот, слепил глаза, пальцы скользили по гладкой подкладке, не находя края, а мозг в панике не находил решения проблемы.
Элизабет же, потеряв от ужаса всякое представление о пансионной выдержке, рванулась наружу, спеша убежать как можно дальше от опасности. Обитое бархатом нутро кареты казалось ей тесной западнёй, из которой следовало спастись как можно скорее. И графиня Фрош, чудом не наступив башмачком на бьющуюся в мехах Лизу, с силой толкнула дверцу.
В тот же миг воздух расколол третий удар. Экипаж качнуло, и Лиза сумела высвободить из пледа голову. Жадно хватая ртом горький дым, она с ужасом смотрела, как Элизабет пытается выбраться на волю. Вдруг что-то коротко, противно свистнуло, и девушка жутко захрипела.
Это зрелище оказалось настолько страшным, что Лизавета, не помня как, смогла сбросить осточертевшую шкуру. Вскинув голову, она успела заметить, как её новая приятельница, странно взмахнув руками в строгих перчатках, медленно оседает с подножки на жухлую траву. Ругаясь про себя, что попутчица так не вовремя потеряла сознание, Лиза кинулась к выходу, протягивая руки, чтобы подхватить её.
— Элизабет!
Но замерла на пороге. Через поляну, перемахивая через кусты и наваленные ветки, огромными прыжками, прямо к ней неслась чёрная фигура с занесённым мечом. Багровые отсветы пожара скользнули по стали. Взвизгнув, Лизавета отпрянула от входа и на четвереньках попятилась вглубь кареты, к противоположной дверце. В голове билась только одна мысль — сбежать от этого ужаса как можно дальше. Подвывая от страха, она лихорадочно дёргала бронзовую ручку и била ладонью по расщеплённому дереву. Но дверь, перекосившуюся от взрывов, заело намертво, и она не поддавалась слабым попыткам её открыть.
Ободранная кожа на ладонях саднила, а себя и свою жизнь было жалко до слёз. Когда Лизавета оглянулась, в проёме двери уже вырос нападавший. Крик ужаса застрял в пересохшем горле беглянки. Над ней нависал широкоплечий детина с перекошенным от ярости лицом, затянутый в тёмные одеяния. В дамских романах, коими зачитывались кузины, утверждалось, будто перед лицом гибели вся про́житая жизнь проносится перед внутренним взором. Ничего подобного не случилось. В голове графини Грувэ стояла гулкая, звенящая пустота. Она даже не успела пожалеть о том, что не осталась в тёткиной гостиной и не подписала брачный договор со стариком фон Шишком. Лизавета просто вжалась спиной в заклинившую дверцу, глядя на занесённый клинок и с неотвратимостью ожидая боли и конца.
Снаружи что-то неуловимо переменилось — стихли вопли, звон железа сменился короткими, хлёсткими ударами, — но Лиза этого не осознавала, не моргая глядя в глаза своей смерти. Она лишь изумлённо моргнула, когда злобная гримаса разбойника вдруг сменилась недоверчивым удивлением. Его лицо вытянулось, пальцы разжались, выпуская рукоять меча, который загрохотал по полу кареты, заставляя Лизу отползти ещё дальше. Не понимая, что происходит, девушка в шоке смотрела, как грузное тело нападавшего рухнуло под колёса, рядом с неподвижной Элизабет.
Место убийцы в дверном проёме занял другой мужчина — высокий, темноволосый, с сурово сдвинутыми бровями и проседью на висках. Его плащ дымился на плече, а тяжёлый взгляд быстро обежал разгромленное нутро кареты и замер на бледной, скорчившейся в углу девушке.
— С вами всё в порядке? — ровно спросил он.
Лизавета, не в силах выдавить ни звука, мелко закивала. Незнакомец принял ответ без лишних расспросов, развернулся и шагнул прочь, растворяясь в серой предрассветной мгле.
Девушке почудилось, что на выручку ей спустился сам небесный ангел. То обстоятельство, что вестник небес облачился не в положенные белые ризы, а в тёмный дорожный костюм, и смотрел при этом как сыч, её совершенно не смущало. В глазах спасённой барышни он был прекрасен. Словно заворожённая, Лизавета подползла к выходу, ногой вытолкала из кареты меч и выглянула наружу, желая ещё хоть раз взглянуть на избавителя.
На опушке воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском горящего дерева. Нанятая Лизой карета обратилась в полыхающий костёр. В неровном свете огня девушка рассмотрела на траве тела нападавших в глухих тёмных куртках, как у того, что шёл за её жизнью. Взгляд девушки бесцельно скользил по ним, пока не наткнулся на Сидора. Мужчина, раскинув руки, лежал чуть в стороне, и его открытые глаза мёртво смотрели в ночное небо. Из груди Лизаветы вырвался судорожный вздох, перешедший в короткий всхлип. Она знала его без малого четыре дня, совершенно не замечая и витая в своих мыслях, но сейчас вид мёртвого возницы резанул по самому сердцу.
Тем временем темноволосый спаситель стоял у края леса рядом с уцелевшим кучером Элизабет, перевязывавшим рассечённое предплечье.
— Поезжайте прямо по тракту, не сворачивая, — донёсся до Лизы спокойный, низкий голос. — До Академии не больше часа ходу. Сопроводить вас не могу, меня ждут, а я и так задержался в дороге. Вам больше ничего не угрожает. Из нападавших никто не ушёл, а звери от такого шума и огня разбежались.

