Рассказчица

Люси Мод Монтгомери

Рассказчица

Моей двоюродной сестре Фредерике Э. Кэмпбелл в память о былых днях, былых мечтах и былом веселье

Lucy Maud Montgomery

THE STORY GIRL

© В. А. Ионова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Глава 1. Дом наших предков

– Как же я люблю отправляться в дорогу! Всегда интересно, что ждет тебя в конце пути, – сказала как-то Рассказчица.

В то майское утро, когда Феликс и я покинули Торонто и отправились на остров Принца Эдуарда, мы этих ее слов еще не слышали, да и вообще имели весьма смутное представление о такой девочке – Рассказчице. Мы даже не знали, что ее именно так называют. Мы знали только, что одна наша кузина, Сара Стэнли, чья мать, наша тетя Фелисити, умерла, живет на острове с дядей Роджером и тетей Оливией Кинг, на ферме, примыкающей к старинной усадьбе Кингов в Карлайле. Предполагалось, что мы познакомимся с ней, когда приедем, и из писем тети Оливии к отцу у нас сложилось впечатление, что девушка она славная. А вообще, мы о ней и не думали вовсе. Куда больше нас интересовали Фелисити, Сесили и Дэн, обитающие в самой усадьбе, то есть дети, с которыми нам предстояло жить все лето под одной крышей.

Но в то утро, когда поезд отправился из Торонто, дух пока еще не высказанной Рассказчицей мысли переполнял наши сердца. Перед нами лежал долгий путь, и хотя мы примерно представляли, что ждет нас в его конце, все наши предположения были овеяны чудесным обаянием неизведанного.

Сознание того, что мы увидим родовое гнездо нашего отца и поживем в местах его детства, приводило нас в восторг. Он так много рассказывал об усадьбе, так часто и дотошно описывал происходившее там, что внушил и нам часть своей глубокой привязанности к родному дому – привязанности, нисколько не умалившейся за все годы разлуки с ним. В нас поселилось смутное ощущение, что и мы, никогда не бывавшие в колыбели нашего семейства, каким-то образом стали там своими. Мы с нетерпением ожидали, когда отец выполнит обещание и отвезет нас «туда, домой», в старый усадебный дом, с ельником позади и со знаменитым садом Кингов, где можно прогуляться по Тропе дяди Стивена, выпить воды из глубокого колодца с крышей, сооруженной на манер китайских пагод, постоять на Кафедральном валуне и угоститься яблоками с наших личных именинных деревьев.

Вожделенный день наступил раньше, чем мы смели надеяться, однако отцу не довелось отвезти нас лично. Той весной фирма, где он работал, предложила ему возглавить новый филиал в Рио-де-Жанейро. Нельзя было упускать такой шанс, ибо отец был беден, а новая должность сулила продвижение по службе и повышение жалованья. Впрочем, она также сулила временное разделение семьи. Наша мать умерла до того, как кто-либо из нас достаточно подрос, чтобы помнить ее, а наш отец не мог взять детей с собой в Рио-де-Жанейро. В конце концов он решил отправить нас к дяде Алеку и тете Джанет в родовое поместье, а сопровождение поручил экономке; она сама была родом с Острова и теперь возвращалась на родину. Бедная женщина! Боюсь, она натерпелась страху в этой поездке – ее непрерывно одолевала тревога, что мы потеряемся или убьемся. Какое, должно быть, испытала она облегчение, прибыв в Шарлоттаун и передав нас на попечение дяди Алека. Да что там говорить, она открыто призналась в этом.

– С толстеньким не так трудно: не такой юркий, как худой, и не исчезает из виду в мгновение ока. А так-то один-единственный способ доставить этих юнцов куда надобно – это держать их на короткой привязи, и притом крепкой привязи.

«Толстенький» – это Феликс, весьма чувствительно относившийся к своей полноте. Он все время делал упражнения для похудения, но в итоге полнел еще больше. Феликс божился, что ему все равно, но ему было ужасно не все равно, а посему он зло и совершенно непочтительно взирал на миссис Макларен. Мой брат невзлюбил нашу экономку с того самого дня, когда она ляпнула, что скоро он станет одинаковым и вширь, и ввысь.

Что до меня, то я весьма сожалел о расставании с ней; сама же миссис Макларен и вовсе плакала, прощаясь с нами и желая нам всего доброго. Впрочем, мы полностью позабыли о ней, стоило нам усесться в повозку по бокам от дяди Алека и выехать за пределы города. Дядя Алек с первого же взгляда пришелся нам по душе: невысокий мужчина с тонкими изящными чертами лица, коротко стриженной седой бородой и большими усталыми голубыми глазами – совсем как у нашего отца. Мы знали, что дядя Алек любит детей и сердечно рад приютить «Алановых мальчиков». Разговор с ним легко клеился, и можно было без стеснения задавать ему любые вопросы, приходившие нам в голову. За эти двадцать четыре мили мы успели крепко сдружиться.

К нашему разочарованию, мы добрались до Карлайла уже в темноте, так что, пока повозка взбиралась по дороге на холм, где стояла старая усадьба Кингов, толком рассмотреть ничего не удалось. За нашими спинами, на юго-западе, над мирными весенними лугами висел молодой месяц, но нас обступали лишь мягкие влажные майские тени. Мы с любопытством вглядывались в сумрак.

– Вон там большая ива, Бев, – возбужденно прошептал Феликс, когда повозка свернула к воротам.

И правда, вот то самое дерево, которое посадил дедушка Кинг, когда однажды вечером вернулся с родникового поля после пахоты и воткнул в мягкую почву у ворот ивовый прутик, весь день служивший ему хворостиной.

Прутик пустил корни и стал расти: наш отец, наши дяди и тети играли в его ивовой тени, а теперь он превратился в сущую громадину, так что ствол не обхватишь, а каждая ветка – сама толщиной с хорошее дерево.

– Завтра заберусь на нее, – решил я.

Справа смутно угадывалось какое-то ветвистое место – мы знали, что это сад. Слева же, среди шороха сосен и елей, стоял старый, вымытый добела дождями дом, из открытой двери которого лился свет. Навстречу нам вышла тетя Джанет – большая, шумная, добродушная женщина с розовым румянцем на круглых щеках.

Вскоре мы уже сидели за ужином на кухне с низким, темным, балочным потолком, к которому были привешены изрядные куски ветчины и копченой свинины. Все было так, как описывал отец. Нам казалось, что мы вернулись домой, что изгнанию наступил конец.

Фелисити, Сесили и Дэн сидели напротив и украдкой разглядывали нас, когда думали, что мы заняты едой. Мы в свою очередь украдкой пялились на них, когда они ели, и в результате наши взгляды все время пересекались и все мы стыдились и смущались.

Дэн был самый старший и мой ровесник, нам обоим исполнилось по тринадцать лет. Худощавый веснушчатый парень с довольно длинными жидкими русыми волосами и характерным кинговским носом. Мы сразу узнали этот нос. Однако рот принадлежал исключительно самому Дэну, ибо он не походил на рты ни со стороны Кингов, ни со стороны Уардов, да и кто бы захотел иметь такой безусловно уродливый рот – широкий, тонкий и перекошенный? Впрочем, этот рот умел растягиваться в дружелюбную улыбку, и мы с Феликсом сразу поняли, что поладим с Дэном.

Фелисити было двенадцать. Ее назвали в честь тети Фелисити, сестры-близнеца дяди Феликса. Тетя Фелисити и дядя Феликс, рассказывал нам отец, умерли в один день, хоть и далеко друг от друга, а похоронены бок о бок на кладбище в Карлайле.

Из писем тети Оливии нам было известно, что Фелисити – главная красавица семейства, и нам не терпелось увидеть ее своими глазами. Она полностью оправдала все ожидания: округлая и грациозная, с большими темно-голубыми глазами под тяжелыми веками, с мягкими пушистыми золотистыми локонами и розово-белой кожей – «цвет лица Кингов». Кинги вообще славились своими носами и цветом лица. У Фелисити также были чудесные руки и запястья, на которых при каждом движении появлялись дивные складочки. Оставалось только с удовольствием представлять, какие же у нее локти.

На Фелисити было симпатичное розовое ситцевое платье и муслиновый фартук с рюшами. Из оброненных Дэном слов мы поняли, что она приоделась в честь нашего приезда. Мы ощутили себя важными птицами. До сих пор, насколько нам было известно, ни одна из представительниц женского пола не брала на себя труд нарядиться ради нас.

Одиннадцатилетняя Сесили тоже была хорошенькая или, точнее, была бы, если бы не присутствие Фелисити, которая затмевала других девочек. Рядом с сестрой Сесили выглядела бледной и худенькой, хотя и отличалась некрупными изящными чертами лица, гладкими шелковистыми темно-русыми волосами и мягкими карими глазами, в которых то и дело проскальзывал намек на глубокую серьезность. Нам вспомнилось, что говорила о племяннице тетя Оливия в письме нашему отцу: дескать, Сесили уродилась истинной Уард – у нее решительно нет чувства юмора. Тогда мы не поняли, что это значит, – только то, что это отнюдь не было похвалой.

И все же мы с братом склонялись к тому, что с Сесили поладим лучше, чем с Фелисити. Разумеется, Фелисити – писаная красавица. Однако быстрая и безошибочная детская интуиция, в один миг прозревающая то, на что зрелому уму понадобится куда больше времени, подсказывала нам, что эта девочка очень хорошо осведомлена о собственной прелести. Иными словами, мы видели, что Фелисити тщеславна.

– Удивительно, что Рассказчица не пришла познакомиться, – сказал дядя Алек. – Она просто места себе не находила, так ее взбудоражил ваш приезд.

– Она весь день плохо себя чувствовала, – объяснила Сесили, – и тетя Оливия не разрешила ей дышать вечерним воздухом, а заставила пойти в постель. Рассказчица ужасно огорчилась.

– Кто это такая, Рассказчица? – поинтересовался Феликс.

– О, это Сара – Сара Стэнли. Мы зовем ее Рассказчицей отчасти потому, что у нее талант рассказывать истории – ах, это невозможно описать! – и отчасти потому, что Сара Рэй, которая живет внизу, часто приходит играть с нами, а когда два человека с одним именем в одной компании – это неудобно. Кроме того, Сара Стэнли не любит свое имя и сама предпочитает, чтобы ее называли Рассказчицей.

Тут впервые заговорил Дэн и довольно застенчиво сообщил, что Питер тоже собирался зайти, но ему пришлось вместо этого относить муку матери.

– Питер? – переспросил я, ибо никогда не слышал ни про какого Питера.

– Подручный вашего дяди Роджера, – пояснил дядя Алек. – Звать его Питером Крейгом, очень толковый малый. Но и озорства у мальчишки хватает.

– Он метит в кавалеры Фелисити, – лукаво вставил Дэн.

– Не мели чепухи, Дэн, – строго одернула его тетя Джанет.

Фелисити тряхнула своей золотистой головкой и бросила на Дэна совсем не сестринский взгляд.

– Вряд ли наемному мальчишке светит стать моим кавалером, – заметила она.

Мы почуяли, что злится она не напоказ, а по-настоящему. Питер явно не был тем обожателем, которым Фелисити гордилась.

Когда мы, очень голодные пареньки, съели все, что можно, – ах, какие ужины всегда подавала тетя Джанет! – то обнаружили, что ужасно устали, слишком устали, чтобы немедленно обследовать земли предков, как сперва планировали, несмотря на темноту.

Мы охотно согласились отправиться спать и вскоре очутились в той самой комнате наверху с выходящими на восток, в хвойную рощу, окнами, где когда-то жил наш отец. Дэн спал здесь же, в своей кровати в углу напротив. Простыни и наволочки благоухали лавандой, и нас укрывало одно из прославленных лоскутных одеял бабушки Кинг. Через открытое окно доносилось кваканье лягушек с заболоченного родникового луга. Конечно, мы слыхали лягушек и в Онтарио, но голоса лягушек с острова Принца Эдуарда определенно отличались большей мелодичностью и сладкозвучностью. Или попросту так действовали на нас чары семейных традиций и легенд, пронизывающие все, что мы видели и слышали? Тут был настоящий дом, дом отца, наш дом! Ни в одном доме не жили мы настолько долго, чтобы успеть прикипеть к нему, но здесь, под деревянной крышей, сработанной прадедушкой Кингом девяносто лет назад, наши мальчишечьи сердца и души затопило сладкое чувство любви и нежности.

– Только подумай, наш отец в детстве слушал тех же самых лягушек, – прошептал Феликс.

– Вряд ли это те же самые лягушки, – возразил я с сомнением, не будучи уверен насчет продолжительности жизни лягушек. – Отец уехал отсюда двадцать лет назад.

– Ну ладно, они потомки тех лягушек, которых слышал он, – согласился Феликс, – и они квакают в том же болоте. Это почти одно и то же.

Через приоткрытую дверь нашей спальни доносился весьма громкий разговор из спальни девочек в другом конце коридора. Знай они, как далеко слышны их милые звонкие голоса, наверное, говорили бы потише.

– Что думаешь о новых мальчиках? – спросила Сесили.

– Беверли красавчик, а Феликс слишком толстый, – отчиталась Фелисити.

Феликс сердито дернул свой край одеяла и фыркнул. Ну а я подумал, что Фелисити мне очень даже нравится. Возможно, она не так уж виновата в собственном тщеславии: станешь тут тщеславной, глядя на такое отражение в зеркале.

– А я думаю, они оба милые и выглядят тоже мило, – отозвалась Сесили.

Добрая маленькая душа!

– Интересно, что про них скажет Рассказчица, – проронила Фелисити, словно по здравом размышлении поняла, что это-то и было самым важным.

Каким-то образом мы тоже сразу это почувствовали: если нас одобрит Рассказчица, то мнения остальных уже не будут иметь никакого значения.

– Я вот думаю, а Рассказчица красивая? – вслух спросил Феликс.

– Нет, – мгновенно ответил Дэн с другого конца комнаты. – Но пока она с тобой говорит, тебе кажется, что красивая. Всем так кажется. И только когда она уходит, ты понимаешь, что, вообще-то, она вовсе не красивая.

Дверь в комнату девочек захлопнулась. Дом погрузился в тишину. Мы уплывали в страну сновидений, гадая, понравимся ли Рассказчице.

Глава 2. Покорительница сердец

Я пробудился вскоре после рассвета. Бледное майское солнце пронизывало еловые заросли, прохладный окрыляющий ветерок трепал ветви.

– Феликс, просыпайся, – прошептал я, тряся брата.

– Что случилось? – неохотно пробормотал он.

– Утро уже. Давай вставай, пойдем вниз и на улицу. Не терпится увидеть все, про что отец рассказывал.

Мы выскользнули из постелей и оделись, не разбудив крепко спящего с полуоткрытым ртом Дэна, во сне сбросившего простыни на пол. Я с трудом уговорил Феликса не поддаваться искушению пульнуть стеклянным шариком в этот заманчиво распахнутый рот. Сказал, что тогда Дэн проснется и скорее всего захочет сопровождать нас, а пройтись одним в первый раз намного лучше.

Мы спустились по лестнице. Повсюду царил покой. Хотя внизу на кухне кто-то уже разводил огонь, предположительно дядя Алек, но сердце дома еще не вошло в свой дневной ритм.

На минутку мы остановились в холле, чтобы рассмотреть большие напольные – дедушкины – часы. Они не шли, но казались нам старыми знакомыми: позолоченные шарики, венчавшие три пики навершия, небольшой циферблат с дополнительной стрелкой, показывающей смену фаз луны, и та самая вмятина в деревянной дверце – свидетельство детской шалости нашего отца.

Затем мы открыли входную дверь и вышли наружу, предвкушая неминуемую радость. Дул редкий в тех местах южный бриз; ели отбрасывали длинные четкие тени; над нами простиралось восхитительное небо раннего утра – голубое, овеянное ветром. На западе, за родниковым полем, виднелись вытянутая долина и холм, сиреневый от еловых зарослей и украшенный кружевом все еще безлистых буков и кленов.

Позади дома находился ельник – темное, прохладное место, где любили мурлыкать ветра и где всегда стоял смолистый древесный аромат. К дальнему краю ельника примыкал густой лесок из стройных серебристых берез и говорливых тополей, а позади леска стоял дом дяди Роджера.

Прямо перед нами, окаймленный аккуратно постриженными елками, расстилался знаменитый сад Кингов, история которого вплелась в самые ранние наши воспоминания. Мы знали о нем все из рассказов и описаний отца и то и дело бродили по нему в своих фантазиях.

Со времен основания сада, когда дедушка Кинг привез домой свою невесту, минуло почти шестьдесят лет. Перед свадьбой он отгородил большой и самый солнечный кусок южного луга – то была лучшая, плодороднейшая земля на всей ферме, и соседи твердили молодому Абрахаму Кингу, что с этого склона он соберет немало славных урожаев пшеницы. Абрахам Кинг улыбался и, будучи человеком немногословным, помалкивал, но у себя в голове уже прозревал грядущие годы, и в этом его видении не акры спелой золотой пшеницы колыхались на ветру, а тянулись широкие зеленые аллеи раскидистых, отяжелевших от плодов деревьев, радуя глаз не рожденных пока детей и внуков.

Этому видению предстояло воплощаться неспешно. Дедушка Кинг никуда не торопился. Он не разбил весь сад разом, ибо ему хотелось, чтобы тот рос по ходу его жизни и судьбы и был связан со всем хорошим и радостным, что происходило в семье. Так что наутро после венчания они с молодой женой отправились на южный луг и посадили свои свадебные деревья. Теперь тех первых деревьев уже не было, но в детстве нашего отца они еще стояли и каждую весну покрывались такими же нежными цветками, каким было лицо Элизабет Кинг, шагавшей по южному лугу в первое утро своей новой жизни и любви.

Когда у Абрахама и Элизабет появился сын, в саду посадили следующее дерево – в честь первенца. Всего у них родилось четырнадцать детей, и каждому ребенку полагалось свое именинное дерево. Всякое семейное торжество увековечивалось подобным же образом, и всякий дорогой гость, проведший ночь под крышей дома, должен был посадить свой саженец. Вот потому и вышло, что каждое дерево здесь служило прекрасным зеленым памятником любви и наслаждениям минувших лет. Свое дерево полагалось и каждому внуку – дедушка вкапывал новый саженец, когда до него доходили новости о появлении младенца на свет. Причем дело не ограничивалось яблонями, встречались тут и сливы, вишни и груши, но, главное, все знали деревья по именам тех, в честь кого или кем они были посажены. Мы с Феликсом так много слышали о «грушах тети Фелисити», «вишнях тети Джулии» и «яблоках дяди Алека», словно родились и выросли в этом саду.

Теперь же этот сад мы узрели воочию, он лежал прямо перед нами – нужно было всего лишь отворить беленую калитку, чтобы оказаться в окутанном легендами царстве. Однако, не успев войти в калитку, мы обратили взгляды налево – туда, где к дому дяди Роджера вела широкая, обрамленная елками тропа. В начале этой тропы стояла девочка, и серый кот терся о ее щиколотки. Она подняла руку, с веселым видом поманила нас к себе, и мы пошли на зов, позабыв про сад. Ибо мы сразу догадались, что это и есть Рассказчица, ведь в ее приветливом изящном движении таилась такая притягательная сила, которой невозможно было противоречить или сопротивляться.

Нам так интересно было рассмотреть ее поближе, что мы начисто позабыли о стеснительности. Нет, красивой она не была. Для своих четырнадцати лет она была высокая, худощавая и прямая; вытянутое белое лицо – пожалуй, слишком вытянутое и слишком белое – обрамляли каштановые кудри, разделенные на два хвостика и подхваченные над ушами алыми ленточками. Большой изогнутый рот, алый, словно мак, блестящие миндалевидные светло-карие глаза. Нет, мы не сочли ее красивой.

А затем она заговорила. Она сказала:

– Доброе утро.

Никогда до сих пор не доводилось нам слышать подобного голоса. Мало того, никогда за всю свою дальнейшую жизнь не слыхал я подобного голоса. Описать его невозможно. Я мог бы сказать, что он был чистый, мог бы сказать, что он был сладкозвучный, мог бы сказать, что он был наполнен живостью, и разносился далеко, и походил на звон колокольчика. Все это было бы правдой, но вы бы так и не поняли по-настоящему, какими необыкновенными свойствами обладал голос Рассказчицы.

Если бы у голосов имелся цвет, то ее голос напоминал бы радугу. Он заставлял слова оживать. Словно все то, о чем она говорила, обретало дыхание. Мы с Феликсом по молодости лет не могли ни понять, ни проанализировать влияние на нас этого голоса и тем не менее мгновенно ощутили, что утро действительно доброе, что это исключительно доброе утро, самое лучшее на свете утро, выпавшее на нашу долю в прекраснейшем из миров.

– Вы Феликс и Беверли, – продолжила она, пожимая нам руки с чувством искреннего товарищества, что существенно отличалось от застенчивых девичьих приветствий Фелисити и Сесили. С этой минуты мы стали такими хорошими друзьями, точно познакомились лет сто назад. – Рада нашей встрече. Я ужасно расстроилась, что не смогла прийти вчера вечером. Зато сегодня поднялась пораньше – я так и думала, что вы тоже встанете рано и захотите, чтобы я все тут вам показала. Я рассказываю намного лучше, чем Фелисити и Сесили. Как вы считаете, Фелисити очень красивая?

– Самая красивая девочка из всех, кого я видел, – отозвался я с энтузиазмом, припомнив, что накануне Фелисити назвала красавчиком меня.

– Все мальчики так думают, – констатировала Рассказчица, подозреваю, не слишком довольная. – Наверное, так и есть. К тому же она превосходно готовит, хотя ей всего двенадцать. Я не умею готовить. Пытаюсь научиться, но у меня не очень-то получается. Тетя Оливия говорит, что моей природной смышлености никогда не хватит на готовку, а я бы хотела печь такие же вкусные пирожки и кексы, как Фелисити. Зато Фелисити глупая. И я это говорю не со зла. Просто так оно и есть, вы сами скоро убедитесь. Мне очень нравится Фелисити, но она по-настоящему глупая. Сесили куда как умнее. Сесили славная. Как и дядя Алек. Тетя Джанет тоже симпатичная.

– А тетя Оливия? – спросил Феликс.

– Тетя Оливия очень хорошенькая. Она совсем как цветок виолы – вся бархатистая, фиолетовая, золотистая.

Пока Рассказчица говорила, мы с Феликсом мысленно увидели цветкоподобную бархатно-лилово-золотую женщину.

– Но она хорошая? – спросил я. Это главный вопрос касательно взрослых. Детям все равно, как взрослые выглядят.

– Она милая. Но ей, знаете ли, двадцать девять. Довольно много. Она мне особо не надоедает. Тетя Джанет говорит, что, если бы не она, то есть тетя Джанет, у меня вообще не было бы никакого воспитания. А тетя Оливия говорит, что детям нужно просто позволить созреть и что все остальное предначертано им задолго до рождения. Я этого не понимаю. А вы?

И мы не понимали. Но наш опыт свидетельствовал, что это вообще в обычае у взрослых – то и дело изрекать непонятные вещи.

– А каков дядя Роджер? – задали мы следующий вопрос.

– Мне нравится дядя Роджер, – задумчиво промолвила Рассказчица. – Он большой и веселый. Правда, слишком часто подтрунивает над всеми. Задашь ему серьезный вопрос, а он в ответ несет чепуху. Впрочем, он почти никогда не бранится и не сердится, а это дорогого стоит. Он закоренелый холостяк.

– Разве он не собирается когда-нибудь жениться? – полюбопытствовал Феликс.

– Не знаю. Тетя Оливия хочет, чтобы он женился, потому что ей надоело заниматься его хозяйством и она мечтает уехать в Калифорнию к тете Джулии. Но она же утверждает, что он никогда не женится, потому что ищет идеал, а если найдет идеальную женщину, то та за него не выйдет.

В этот момент, когда все мы уже расселись на корявых древесных корнях, к нам подошел знакомиться большой серый кот – важный, надменный зверь серебристо-серого цвета с превосходными темными полосками на шубке. У большинства кошек такого окраса лапы оказались бы белыми или серыми, но у него были четыре черные лапки и черный нос. Такие отличительные особенности сильно выделяли его из массы обыкновенных дворовых кошек. Он казался животным с весьма высоким мнением о себе и отвечал на наши попытки сближения со сдержанной снисходительной благосклонностью.

– Это же не Топси, нет? – спросил я. И сразу понял, какой глупый вопрос задал. Кошка Топси, о которой рассказывал отец, благоденствовала здесь тридцать лет назад, и даже все ее девять жизней вряд ли могли продлиться до сего дня.

– Нет, но он прапрапраправнук Топси, – внушительно сообщила Рассказчица. – Его зовут Падди, и он мой собственный особенный кот. У нас в сарае живет много кошек, но Падди никогда не водится с ними. Я в отличных отношениях со всеми котами. Они такие гладкие, уютные и горделивые. И их так просто порадовать. О, как я счастлива, мальчики, что вы приехали сюда пожить. Тут ничего никогда не происходит, день за днем одно и то же, так что нам приходится самим устраивать себе хорошие времена. А мальчишек не хватает: всего-то Дэн и Питер на четырех девочек.

– Четырех девочек? Ах да, Сара Рэй. Фелисити упоминала ее. Какая она? И где живет?

– Внизу, под холмом. Ее дом не видно из-за деревьев. Сара – славная девочка. Ей всего одиннадцать, и у нее жутко строгая мать. Она ни разу не позволила Саре прочесть хотя бы одну книжку. Только представьте! Сару всегда мучает совесть за то, что она делает вещи, которые ее мать, вероятно, не одобрит, но она их все равно делает. Просто это портит ей все веселье. Дядя Роджер говорит, что мать, которая ничего не разрешает, и совесть, которая все отравляет, – ужасное сочетание, и неудивительно, что Сара такая бледная и нервная. Но, между нами, я считаю, истинная причина в том, что мать плохо ее кормит. Понимаете, не то чтобы она была злая, нет, она просто убеждена, что детям вредно есть много и надо питаться только определенной едой. Разве это не везение, что мы родились не в такой семье?