Когда погаснет пламя

Луна Холл

Когда погаснет пламя

От автора

Посвящение:

Если ты когда-нибудь чувствовал себя сломанным, помни: даже самые глубокие раны затягиваются.

ВНИМАНИЕ! Книга содержит триггеры:

Тема инвалидности и физической реабилитации;

ПТСР;

Депрессивное состояние героя, самообвинения, эпизоды самоуничижения.

Эмоциональная жестокость.

Нецензурная лексика.

Откровенные постельные сцены (18+).

Глава 1. Коул

Дни перестали отличаться друг от друга. Нет ни огня, ни дыма. Только тлеющие угли внутри и привкус пепла на языке.

Пол под берцами начинает дрожать, и я чувствую вибрацию всем телом. Ей вторит глубокий, утробный гул, который не спутаешь ни с чем. Крыша скоро обвалится, похоронив нас под тоннами горящих обломков.

– Майки, валим! – кричу я, хватая напарника за плечо. – Сейчас же!

Он не спорит и реагирует мгновенно. Мы разворачиваемся и несемся к выходу. Уже тянусь к рации на плече, чтобы доложить обстановку, но голос капитана Росси опережает меня:

– Немедленная эвакуация! Крыша прогорела, конструкция нестабильна! Повторяю, всем на выход!

– Принял, уже идем! – отвечаю я, вдавливаю тангенту, и не сбавляя темпа.

Жар ощутим даже сквозь защитный слой боевки, кожа под ней начинает гореть. Дым настолько плотный, что перед глазами просто черная стена, видно едва на пару метров вперед. Лестничный пролет уже близко, когда сквозь рев пламени я улавливаю посторонний звук. Тихий, сдавленный кашель. Я замираю, прислушиваюсь.

– Салли? Какого черта ты встал?

Вскидываю руку в перчатке, заставляя его замолчать, и направляю фонарь в дверной проем комнаты в другом конце коридора, которую мы еще не успели проверить. У дальней стены за опрокинутым комодом замечаю фигуру. Силуэт вздрагивает от света, и сквозь треск огня доносится тонкий, испуганный вскрик. Женский. Черт!

– Там девушка.

– Лейтенант, приказ… – начинает Майки, и в его голосе слышна борьба между уставом и желанием помочь.

– Я слышал! – рявкаю, глядя, как с потолка дождем сыплется бетонная крошка. Думать некогда. Решение приходит за долю секунды. – Уходи! Я вытащу ее и сразу за тобой!

– Что? Нет! Мы работаем в паре! Я иду с тобой!

– Я здесь старший по званию, – жестко отрезаю и толкаю его в грудь к выходу. – И я приказываю тебе убираться. Выполнять!

Майки буравит меня взглядом секунду, которая кажется вечностью. Затем грязно ругается и, развернувшись, растворяется в дымовой завесе. Не теряя ни секунды, я ныряю в комнату. Волна раскаленного воздуха бьет в лицо, как из открытой печи. Падаю на колени и начинаю ползти к жертве.

– Пожарная служба! Я вытащу вас!

Девушка поднимает голову, и в ее огромных, безумных от страха глазах отражаются языки пламени. Совсем ребенок, лет шестнадцать на вид, не больше.

– Пожалуйста… не бросай меня.

Я протягиваю руку, пальцы уже почти касаются ее куртки, когда потолок издает зловещий скрежет. Инстинктивно вскидываю голову и вижу, как по потолку расползается паутина трещин. Все происходит за долю секунды. Темная громадина несущей балки отрывается от потолка и летит вниз. Последнее, что я успеваю сделать – это инстинктивно вскинуть руку, пытаясь прикрыть голову. Мир взрывается грохотом и болью, которая пронзает все тело, а потом свет просто гаснет.

Когда я прихожу в себя, первое, что слышу – знакомое шипение моего дыхательного аппарата. Воздух идет. Значит, жив. Открываю глаза, несколько раз моргаю, сгоняя мутную пелену. Вокруг обломки, дым и огонь, который теперь бушует с новой силой. Пытаюсь сдвинуться, но тело не слушается. Огромная обугленная балка лежит поперек моих бедер, пригвоздив меня к полу.

Я в ловушке.

Поворачиваю голову в поисках девушки. Комнату разделила надвое стена из дымящихся обломков, которую жадно облизывают языки пламени. И жертва осталась по ту сторону.

Адреналин бьет в кровь, притупляя боль. Я упираюсь руками в пол и шевелю ногами. Левая. Ничего. Правая. Тоже ничего. Ни малейшего движения, ни ответного импульса, ни даже боли. Как будто их просто отрезали. Под курткой, несмотря на жар, спину обдает холодным потом.

Я не чувствую ног. Совсем.

Внезапно прямо у уха раздается пронзительный, настойчивый свист. Бросаю взгляд на манометр на плечевом ремне: стрелка в красной зоне. У меня остались считаные минуты. Но для паники нет времени. Срываю рацию с плеча и подношу к пересохшим губам.

– Mayday… Mayday, Mayday! Это Салливан! Я в ловушке! Прижат балкой! Второй этаж, западное крыло, угловая комната… – я задыхаюсь, каждое слово дается с трудом. – Кислород на исходе. Но здесь девушка… под завалами. Она еще может быть жива.

И тут рев огня стихает, а вместо него ровный гул где-то сбоку. Жар, который секунду назад грозил сжечь меня заживо, отступает. А запах гари и пепла сменяется стиральным порошком.

Резко открываю глаза, и секунду пялюсь в потолок, не понимая, где нахожусь. Сердце колотится где-то в глотке, воздуха не хватает. Дергаюсь, пытаюсь соскочить с кровати, бежать, откатиться – что угодно! – но ноги… не двигаются. Как будто нижняя половина тела просто не существует.

Я все еще там, в том доме, в ловушке.

Но нет. Гул становится отчетливее. И это не пожарная машина, и не свист манометра.

Моргаю, и картинка рассыпается. Это был просто сон. Кошмар, который мучает меня последние восемь месяцев. На самом деле я дома в своей кровати. Никакого огня. Лишь серый утренний свет из-за жалюзи, и мокрые от пота простыни. Паника отступает, как грязный прилив, оставляя после себя тошноту и дикую слабость в мышцах.

Я лежу, тяжело дыша. Телефон на тумбочке не унимается, вибрируя снова и снова. С усилием тянусь за ним и вижу сообщения от друзей в групповом «мужском» чате.

Дин Флетчер:

Есть планы на сегодня? Мне нужно выпить.

Лиам Галлахер:

Работаю до вечера, но после свободен.

Джек Росс:

Приходите в бар, сегодня играет Domino.

Дин Флетчер:

@КоулСалливан Ты с нами?

И вот опять. Зачем он каждый раз спрашивает, когда знает ответ? Конечно, нет, черт побери. Мне следовало догадаться, что Дин поставит себе жизненную цель «Спасение Коула». Пункт первый: не дать мне почувствовать себя забытым. Пункт второй: делать вид, будто всё как раньше. Святой Дин, спаситель утопающих.

На секунду в груди колет что-то похожее на вину. Раньше мы бы уже вовсю травили байки в этом чате, планируя, где соберемся. А сейчас его упрямство бесит. Друг не понимает. Никто из них не понимает, что дело не в том, что я не хочу. Как будто я могу просто встать и пойти! Каждый выход из дома, как спецоперация, требующая недельной подготовки, после которой хочется сдохнуть от усталости.

Смахиваю уведомления, бросаю телефон на тумбочку и откидываю одеяло. Смотрю на свои бледные ноги, которые когда-то несли меня сквозь огонь, вышибали двери, пересекали финишные черты марафонов. Теперь не могут донести меня даже до туалета. Ирония – та еще сука.

Пора начинать паршивое ежедневное шоу. Я подкатываю кресло ближе к кровати. Мой личный кадиллак, вместо пожарного грузовика. Трон из хрома и черной кожи.

Руки сами находят нужные точки опоры: одна на матрасе, другая на подлокотнике кресла. Напрягаю пресс и подтягиваю задницу к краю кровати, волоча за собой бесполезный вес ног. Глубоко вдыхаю и делаю толчок. Все тело дергается от усилия, а затем с глухим стуком падает на сиденье. Пару секунд просто сижу, уставившись в пол. По крайней мере, перед глазами перестали плыть точки, и руки не дрожат от усилий. Наконец, я толкаю обод колес, чтобы начать бесконечный день сурка.

Кресло бесшумно катится по гладкому деревянному полу в сторону ванной. Там все как обычно: холодная вода на лицо, жесткое полотенце. Я старательно избегаю смотреть в зеркало над раковиной. Видеть себя осунувшегося, с потухшими глазами – выше моих сил.

Я купил этот дом несколько лет назад, еще до травмы. До сих пор помню, как стоял посреди гостиной и представлял, как по паркету будут носиться дети, сбивая углы. Как жена будет шлепать по нему босиком утром на кухню. Везде хаос из игрушек, на стенах рамки с нашими фотографиями, на полках книги и маленькие трофеи. Теперь здесь идеальный пол для инвалидного кресла, широкие дверные проемы, практически голые стены и никаких порогов. И тишина.

Дин все переделал, пока я лежал в больнице и пялился в потолок. И я благодарен ему, правда. Но все эти «удобства» только напоминают о том, чего я лишился. Каждый чертов сантиметр пространства кричит мне о том, кем я стал.

Инвалидом.

Когда с утренней рутиной покончено, я выкатываюсь из спальни в коридор, ведущий в гостиную и на кухню. И тут же меня встречает тихий, требовательный скулеж. Бадди, мой золотистый ретривер, нетерпеливо переступает с лапы на лапу, а его хвост барабанит по паркету. Он смотрит на меня, потом выразительно переводит взгляд в сторону кухни и снова на меня.

– Да, я тоже голодный, приятель.

Пес тут же вскакивает, подходит и тяжело укладывает большую лохматую голову мне на колени. Я машинально чешу его за ушами, а он смотрит снизу вверх своими умными карими глазами. В них нет ни грамма жалости. Для него я не изменился. Я просто его человек, его хозяин. А для меня он единственный во всей Астории, кто не видит во мне калеку.

Я отталкиваюсь и еду на кухню. Бадди трусит рядом, его когти цокают по паркету в предвкушении. Мы проезжаем мимо лестницы, ведущей на второй этаж. Взгляд цепляется за первый, покрытый тонким слоем пыли пролет. Раньше наверху была хозяйская спальня и мой кабинет. Теперь бессмысленный архитектурный элемент, ведущий в никуда.

Скрипнув зубами, я отворачиваюсь и двигаюсь дальше. На кухне все на своих местах. Дин позаботился и об этом. Столешницы опущены на нужную высоту, под раковиной – пустое пространство для коленей, а все нужные шкафчики расположены так, чтобы я мог дотянуться.

Сначала нужно покормить Бадии. Подкатываю к хозяйственному шкафчику, где стоит огромный мешок с кормом. Наклоняюсь в кресле, стараясь удержать равновесие и не завалиться набок, зачерпываю стаканом гранулы и, выпрямившись, высыпаю их в миску. Пес тут же принимается за еду, громко хрустя. Его хвост отбивает радостный ритм по дверце холодильника.

Ну хоть кто-то доволен в этом доме.

Теперь моя очередь. Я открываю дверцу холодильника настежь, чтобы кресло могло проехать. Достаю упаковку бекона и картонную коробку с яйцами, и кладу себе на колени. Балансируя хрупким грузом, откатываюсь назад, разворачиваюсь и, маневрируя между стойкой и плитой, перекладываю все на столешницу. Ставлю сковороду на конфорку, зажигаю газ и возвращаюсь к ингредиентам. Вскоре комната наполняется шипящим звуком и аппетитным запахом жареного бекона. Я уже собираюсь переложить еду на тарелку, когда раздается резкий стук в дверь.

Смотрю в окно, которое ведет на дорожку к дому. У калитки стоит знакомый пикап. Дин. Черт. Мне следовало догадаться, что он заявится после того, как я проигнорировал его сообщения. Бросаю взгляд на настенные часы. Семь утра. Он должно быть едет на работу.

– Черт бы тебя побрал, Дин, – ругаюсь себе под нос и выключаю газ. Друг не уйдет, так что лучше быстрее с этим покончить.

Разворачиваю кресло и качусь к входной двери. Дин стоит на крыльце, высокий, в рабочей куртке, с неизменной бейсболкой на голове. В руках держит два стакана кофе из закусочной.

– Привет. Я подумал, тебе не помешает нормальный кофе, а не та бурда, что ты пьешь.

Я кривлю губы в усмешке.

– Или ты решил, что я уже не в состоянии нажать кнопку на кофеварке?

Ответа не жду, разворачиваюсь и еду обратно на кухню. Дверь за его спиной тихо закрывается. Дин проходит следом и садится на высокий стул у барной стойки, ставя оба стакана на поверхность.

– Хватит язвить, Коул, ты прекрасно понял, что я имел в виду, – ровным голосом говорит он, игнорируя мой выпад. – Вчера виделся с доктором Чен. Она считает, что на следующей неделе можно начать новый курс физиотерапии, чтобы подготовить тебя к ортезам. Говорит, есть хорошие шансы снова поставить тебя на ноги. С опорой, да, но на своиноги, Коул.

Я с силой сжимаю рукоять сковородки, чувствуя, как горячий металл впивается в кожу.

– Ты теперь и с моими врачами разговариваешь? – мой голос сочится ядом. – Решил взять на себя полный патронаж? Что дальше, Дин, будешь мне задницу подтирать?

– Ты заперся здесь и гниёшь, отталкивая всех, кому не всё равно! Я просто пытаюсь помочь, Коул!

– Помочь? – я криво усмехаюсь и поворачиваюсь к нему через плечо. – Ты не пришьешь мне новые ноги, Дин. А все остальное – чушь собачья!

Дин вскакивает так резко, что стул за ним отлетает к стене с грохотом.

– Да что с тобой не так, идиот?! – его крик эхом разносится по кухне. – Я ночевал в кресле у твоей койки неделями! Я, блядь, впахивал здесь днями и ночами, чтобы переделать твой дом! Чтобы жил как человек, и мог сам приготовить себе еду, а не ждал, пока сиделка подаст тебе стакан воды! Я знал, что ты этого не вынесешь!

– А я тебя об этом просил?! – я разворачиваю кресло к нему, задирая голову, чтобы видеть его лицо, искаженное гневом.

Друг делает шаг вперед, нависая надо мной.

– Я просто пытаюсь вернуть своего друга! – рявкает он, тыча пальцем в мою сторону. – Того парня, который не сдавался из-за каждой царапины! А не это… жалкое, озлобленное дерьмо, которое только и умеет, что ядом плеваться!

Руки на подлокотниках кресла сжимаются до боли в костяшках. Хочу запустить в его рожу чем-нибудь тяжелым. Вместо этого расслабляю плечи и позволяю усмешке тронуть мои губы.

– Тот парень сгорел в том доме, – говорю я тихо и отчетливо. – А ты… ты свою работу сделал, Дин. Можешь быть свободен. Проваливай.

На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на боль, но тут же сменяется гневом. Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом и наконец с шумом выдыхает через нос.

– Что ж. Твой выбор. Сиди в своей тюрьме. Только не удивляйся, когда в ней никого, кроме тебя, не останется.

Дин резко разворачивается, хватает со стойки свой стакан с нетронутым кофе и, не оборачиваясь, широкими шагами идет к выходу. Через мгновение за ним хлопает входная дверь.

Тишина. Наконец-то. Но она не приносит облегчения, наоборот, давит, заставляя слышать то, что обычно не замечаешь: гудение холодильника, стук крови в висках.

Пальцы на подлокотниках сами собой сжимаются и разжимаются. Бесполезная, мелкая дрожь, которую я не могу остановить. Чтобы отвлечься от нее, я смотрю на сковородку и на скрученные полоски бекона, плавающие в жире. Вот тебе и попытка быть нормальным.

Я сжимаю правый кулак так сильно, что суставы хрустят, и со всей силы бью себя по бедру. Но практически не чувствую боли, лишь слабый толчок и вибрацию по всей руке до самого плеча. Бью снова и снова, вкладываю в удар все, что накопилось за последние месяцы. Костяшки на кулаке горят от боли, но в ногах – ничего. Из груди рвется крик.

– ДАВАЙ ЖЕ! – кричу на собственные ноги, которые отказываются работать. – НУ, ПОЧУВСТВУЙТЕ, СУКА! ПОЧУВСТВУЙТЕ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

В углу раздается скулеж. Бадди поднимает голову, но уже не прячется, как раньше, а только смотрит. Черт! Я перестаю кричать как сумасшедший и делаю несколько глубоких вдохов. Когда наконец снова себя контролирую и дыхание немного выравнивается, я медленно, чтобы не напугать Бадди еще больше, тяну к нему руку с побагровевшими, ноющими костяшками.

– Иди сюда, мальчик.

Но пес не подходит, а только опускает голову на лапы и тихо, тоскливо вздыхает.

Отлично, Коул. Просто отлично. Ты даже собаку научил тому, что от тебя лучше держаться подальше.

Глава 2. Тесса

Переезд в новый город – это как прием нового пациента. Сначала собираешь анамнез, осматриваешься, пытаешься понять, что не так. И надеешься, что случай не безнадежный.

Я делаю еще один глоток горького кофе, пытаясь проснуться, и смотрю в кухонное окно. Утро на удивление солнечное, лучи заливают двор золотистым светом, который кажется неуместным, даже издевательским. Мой взгляд бесцельно скользит по двору и цепляется за старый дуб. В голове тут же вспыхивает непрошеная картинка из прошлого.

Мне шесть, и я хохочу до боли в животе, потому что папа раскачивает меня на самодельных качелях все выше и выше. Я лечу так высоко, что сандалии почти срываются с ног, а от восторга и страха едва могу дышать. Его сильные руки подталкивают меня снова и снова, и я слышу его глубокий, раскатистый смех, который смешивается с моим визгом.

Резко встряхиваю головой, прогоняя воспоминание. В горле встает тугой ком, мешая сглотнуть. Прошла всего неделя с похорон, а я все еще ловлю себя на том, что жду его шагов на лестнице или ворчания из гостиной. В его доме, который теперь стал моим, слишком тихо. Раньше работал телевизор, или радио, а сейчас каждый предмет мебели кричит о его отсутствии. Если я немедленно не займу себя чем-то, то горе меня просто раздавит. И работа – единственное, что сейчас может удержать меня на плаву.

На автомате споласкиваю кружку и ставлю ее на сушилку. Прохожу в прихожую и замираю перед зеркалом. Из отражения на меня смотрит уставшая девушка, которую я с трудом узнаю. Длинные русые волосы спутались после беспокойного сна, а под слишком большими голубыми глазами залегли темные тени. Я быстро провожу по волосам расческой не столько для красоты, сколько пытаясь придать себе хоть какой-то человеческий вид.

Мой взгляд падает на столик, на знакомую деревянную чашу. Связка отца с десятком потертых ключиков от всего на свете. Она олицетворяет всю его жизнь. Рядом одиноко лежит мой от квартиры в Портленде на простом стальном кольце. Две недели назад я жила в своей квартире, работала ветеринаром и строила планы. Теперь я жительница небольшого прибрежного городка, из которого переехала в семь лет после развода родителей. И владелица его ветеринарной клиники.

Пальцы слегка дрожат, когда я беру в руки тяжелую связку отца. С усилием разжимаю кольцо и снимаю два ключа: от дома и клиники. Один за другим перевешиваю их на свое кольцо, после чего выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь.

Дорога до клиники занимает не больше десяти минут. В таком маленьком городке, как Астория, маршруты не меняются десятилетиями. Проезжаю мимо рыбацких лодок в гавани, мимо старых викторианских домов, цепляющихся за склоны холмов. И вот сворачиваю на знакомую улицу, и впереди появляется одноэтажное здание из красного кирпича с простой, выгоревшей на солнце вывеской «Ветеринарная клиника Рида».

Я паркуюсь на пустой стоянке и несколько секунд стою у машины, собираясь с силами. Затем глубоко вдыхаю прохладный утренний воздух и подхожу к входу. Ключ со скрежетом, поворачивается в замке. Толкаю тяжелую дверь, и в нос ударяет тот самый, въевшийся в стены запах – смесь антисептика, лекарств и едва уловимого, но стойкого духа собак. Аромат, который моментально возвращает меня в детство. Я провела здесь бесчисленное количество часов в детстве, наблюдая, как папа с невероятной нежностью и сосредоточенностью лечит своих пациентов. Именно здесь, я и влюбилась в ветеринарию.

Внутри тихо и прохладно. Утренние лучи пробиваются сквозь жалюзи на окнах приемной, рисуя на полу пыльные полосы света. Я прохожу дальше, в его кабинет, который теперь стал моим. Здесь все осталось так, как он оставил. Стопка журналов на краю стола, старая ручка в стакане, даже его потёртое кожаное кресло стоит так, будто он просто вышел на пару минут. Я обвожу пространством взглядом, но сесть в кресло не решаюсь. Пока не могу.

Моя цель – маленькая комната для персонала в конце коридора. На единственном крючке на стене висит его старый, застиранный халат. Я подхожу ближе и провожу по нему рукой, несколько секунд впитывая ощущения ткани. Вешаю рядом свои новые, идеально выглаженные медицинские скрабы темно-зеленого цвета. Контраст между старым и новым режет глаза.

Я быстро снимаю джинсы и свитер, откладывая в сторону вместе с повседневной одеждой роль скорбящей дочери, и принимаю другую. Натянув форму, я смотрю на себя в зеркало. Выпрямляю плечи и делаю глубокий вдох. Я Доктор Рид. У меня все получится.

В приемной щелкает замок, и раздается бодрый голос Пэт, администратора, которая работала с отцом с самого открытия клиники:

– Тесса, милая, это ты?

Я выхожу из комнаты для персонала ей навстречу. Пэт, невысокая женщина лет пятидесяти пяти с добрыми морщинками и аккуратной седой стрижкой, уже стоит за стойкой регистрации. Она смотрит на меня с такой теплотой и сочувствием, что в горле снова начинает першить.

– Да, это я, – тихо отвечаю, пытаясь улыбнуться.

– Как ты, милая? – она подходит и по-матерински кладет руку мне на плечо. – Справляешься?

– Уверена работа поможет. И это уж точно лучше, чем сидеть дома.

– Вот и правильно, – кивает она. – Твой отец бы хотел, чтобы ты двигалась дальше. Я сварю кофе.

Спустя час после открытия, я стою у стойки и подписываю документы, когда в клинику почти влетает пожилой мужчина в непромокаемой куртке и выцветшей кепке. Лицо у него обветренное, красное, а глаза панически бегают в поисках помощи. На руках он держит молодого бигля, который скулит и пытается тереть морду лапой.

– Гас! Господи, что со Скипом? – восклицает Пэт, мгновенно узнав новоприбывших.

– Пэт, помоги! – голос у мужчины хриплый и громкий. – Это я виноват, идиот старый…

Я откладываю бумаги и делаю шаг вперед. Мой внутренний хаос мгновенно уступает место профессиональному спокойствию.

– Добрый день, – вежливо приветствую старика и фокусируюсь на собаке. Из нижней губы у нее торчит рыболовный крючок. – Меня зовут доктор Рид. Пройдемте за мной.

Пока Пэт оформляет документы, я веду их в смотровую.

– Я только снасти разбирал, отвернулся на секунду, а он уже там… – рыбак не перестает причитать. – Я так виноват.

Опускаюсь на колени перед скулящим псом, игнорируя панику хозяина.

– Привет, Скип, – говорю я мягко, протягивая руку ладонью вверх. – Что же ты натворил, парень? Дай-ка посмотрю.

Бигль перестает скулить и с любопытством обнюхивает мою руку.

– Так, ничего страшного, – я бросаю быстрый взгляд на рану и поворачиваюсь к Гасу. – Главное, что вы не пытались вытащить его сами.

Поднимаю пса на металлический стол, а затем с характерным щелчком натягиваю латексные перчатки. Беру стерильный анатомический пинцет и аккуратно отодвигаю мягкую губу пса.

– Ага, вижу бородку. Просто так не вытащить, только разорвем все.

Гас бледнеет еще сильнее.

– Боже, ему же больно будет…

– Он почти ничего не почувствует, – заверяю его, глядя прямо в глаза, и кратко объясняю: – Сделаю местный укол, как у стоматолога, заморозим это место. Потом протолкну острие, откушу бородку, и крючок выйдет обратно. Скип даже не поймёт, что произошло.

Получив испуганный кивок Гаса, я разворачиваюсь к инструментам. Быстро готовлю шприц и дезинфицирую место укола.

– Держись, малыш, – шепчу я Скипу, поглаживая его по голове, и делаю точный укол. Пес коротко взвизгивает, но тут же успокаивается от моих прикосновений. Через минуту я осторожно касаюсь иглой кожи вокруг крючка – никакой реакции.

Теперь самое важное. Зажав в пальцах тонкие плоскогубцы, я фиксирую изгиб крючка. Другой рукой мягко, но уверенно натягиваю кожу. Слегка давлю, и жало с крошечной бородкой показывается с другой стороны губы. Раздается короткий металлический щелчок, и гладкий стержень выскальзывает обратно. Вся процедура, включая обработку ранок антисептиком, занимает меньше трех минут.

– Вот и все, герой, – говорю я Скипу, почесывая его за ушами. Он в ответ радостно пытается лизнуть меня в нос.

Поворачиваюсь наконец к Гасу. Пожилой рыбак смотрит на меня, не моргая; на его испещренном морщинами лице смешиваются облегчение и чистое изумление.

– Спасибо вам большое! – искренне говорит он, доставая потертый кошелек. – Вы… вы ведь дочь Артура Рида?

В груди на мгновение замирает, а дыхание перехватывает. Я не могу вымолвить из себя и слово, поэтому тупо киваю.

– Он бы вами гордился, – тихо бормочет Гас.

Его такие простые слова значат для меня больше, чем любая похвала в ветеринарной академии. Я резко отворачиваюсь к столу, делая вид, что раскладываю инструменты, просто чтобы он не видел, как защипало в глазах.

Остаток дня проходит в похожей рутине, но уже без утреннего напряжения. Прививки щенкам, осмотр старого кота с артритом, консультация по поводу диеты для лабрадора. С каждым новым пациентом я чувствовала, как роль «доктора Рид» становится все более естественной.

Когда последний клиент уходит, а Пэт заканчивает сверять кассу, на город уже опускаются сумерки.