Жизнь среди страстей и страха. Как обрести душевный покой

Пренебрегать необъятных веков сокрушительной силой?

Иль у кого же тогда не спирает дыхания ужас

Пред божеством, у кого не сжимаются члены в испуге,

Как содрогнется земля, опаленная страшным ударом

Молньи, а небо кругом огласят громовые раскаты?

И не трепещут ли все племена и народы, и разве

Гордые с ними цари пред богами не корчатся в страхе,

Как бы за гнусности все, и проступки, и наглые речи

Не подошло, наконец, и тяжелое время расплаты?

Также, над морем когда проносясь, сокрушительной силой

Ветер неистовый мчит по волнам предводителя флота,

Все легионы его и слонов вместе с ним увлекая, —

Разве тогда не дает он обетов богам и, объятый

Страхом, не молит он их о затишьи и ветре попутном?

Тщетно: подхваченный вдруг ураганом неистовым, часто

Он, несмотря ни на что, уносится к заводям смерти.

Так все деянья людей сокровенная некая сила160

Рушит, а пышные связки и грозные с ними секиры

Любо, как видно, ей в прах попирать и посмешищем делать.

И, наконец, когда вся под ногами колеблется почва,

Падают или грозят города потрясенные рухнуть,

Что же тут странного в том, если так поколения смертных

Уничижают себя и всецело богам оставляют

Чудные силы и власть управления всею вселенной?

Развитие цивилизации

Было открыто затем и железо и золото с медью,

Веское также еще серебро и свинцовая сила,

После того как огонь истребил, охвативши пожаром,

Лес на высоких горах иль от молньи, ударившей с неба,

Или еще потому, что в лесах воевавшие люди

Для устрашенья врагов зажигали огонь им навстречу,

Или хотели они, привлеченные щедростью почвы,

Тучных прибавить полей и под пастбища место очистить,

Или зверей убивать и добычей от них богатиться,

Ибо сначала огонь применяли и ямы, охотясь,

Раньше, чем псами травить научились и ставить тенёта.

Но какова б ни была причина того, что пожаром

С шумом зловещим леса пожирало горячее пламя

До основанья корней, – только недра земли распалялись,

И, в углубленья ее собираясь, по жилам кипящим

Золото, медь, серебро потекли раскаленным потоком

Вместе с ручьями свинца. А когда на земле появились

Слитки застывшие их, отливавшие ярко, то люди

Начали их поднимать, плененные глянцем блестящим,

И замечали притом, что из них соответствует каждый

В точности впадине той, которая их заключала.

Это внушило ту мысль, что, расплавив, металлы возможно

В форму любую отлить и любую придать им фигуру;

И до любой остроты и до тонкости также возможно

Лезвий края довести, постепенно сжимая их ковкой,

Чтобы оружье иметь и орудья для рубки деревьев,

Чтобы обтесывать лес и выстругивать гладкие брусья,

Чтобы буравить, долбить и просверливать в дереве дыры.

Это они серебром или золотом делать пытались

Так же сначала, как силой могучей и мощною меди.

Тщетно: слабей была стойкость у этих металлов, и с медью

Вровень они не могли выдерживать грубой работы.

Ценной была тогда медь, а золото было в презреньи.

Как бесполезная вещь с лезвием, от удара тупевшим.

Ныне в презрении медь, а золото в высшем почете.

Так обращенье времен изменяет значенье предметов:

Что было раньше в цене, то лишается вовсе почета,

Следом другое растет, выходя из ничтожества к блеску;

День ото дня всё сильней вожделеют его, и находку

Славят его, и цветет оно дивным у смертных почетом.

Далее, как естество железа было открыто,

Это и сам без труда ты понять в состоянии, Меммий.

Древним оружьем людей были руки, ногти и зубы,

Камни, а также лесных деревьев обломки и сучья,

Пламя затем и огонь, как только узнали их люди.

Силы железа потом и меди были открыты,

Но применение меди скорей, чем железа, узнали:

Легче ее обработка, а также количество больше.

Медью и почву земли бороздили, и медью волненье

Войн поднимали, и медь наносила глубокие раны;

Ею и скот и поля отнимали: легко человекам

Вооруженным в бою безоружное всё уступало.

Мало-помалу затем одолели мечи из железа,

Вид же из меди серпа становился предметом насмешек;

Стали железом потом и земли обрабатывать почву

И одинаковым все оружием в битвах сражаться.

Прежде верхом на коня садился в оружии всадник

И, управляя уздой, он правою бился рукою;

Позже в обычай вошло в колесницах двуконных сражаться,

После же к паре коней припрягать еще пару другую

И в серпоносных нестись колесницах в опасную битву,

Там и луканских волов, змееруких и видом ужасных,

С башней на спинах, сносить приучали ранения пуны

И на войне приводить в смятение полчища Марса.

Так порождалось одно из другого раздором жестоким

Всё, что людским племенам угрожает на поле сраженья,

День ото дня прибавляя всё новые ужасы битвы.

Также пытались быков приспособить к военному делу,

Вепрей свирепых пускать покушались на вражее войско,

А иногда даже львов пред собой выпускали могучих

В сопровожденьи свирепых вождей и погонщиков ратных,

Ведших зверей на цепях и умевших направить искусно.

Тщетно: они, разъярившись, в пылу беспорядочной бойни

Мяли свирепо полки и своих и чужих без разбора,

Страшно при этом тряся головами с косматою гривой.

И не могли успокоить коней, перепуганных ревом,

Всадники, ни обуздать, ни направить на вражьи отряды.

В ярости львицы неслись и кидались прыжками с разбегу

Всюду; стремились схватить попадавшихся встречных за горло

Или же, с тылу напав неожиданно, рвали на части.

Раненных тяжко они повергали с размаху на землю,

Цепко зубами схватив и терзая когтями кривыми.

Да и быки на своих же бросались, ногами топтали,

И животы и бока лошадей прободали рогами

Снизу, и землю кругом взрывали в бешенстве грозном.

Мощным пронзали клыком своих же союзников вепри,

В бешенстве кровью своей обагряя обломки оружья,

Производили разгром без разбора и конных и пеших.

Прядали лошади прочь, избегая жестоких укусов,

Иль, становясь на дыбы, по воздуху били ногами.

Тщетно! Им жилы клыки подсекали, и тут же на месте

Падали наземь они, распластавшися в тяжком паденьи.

Даже и те, что, давно приручившись, ручными считались,

Воспламенялись у всех на глазах при сраженьи от шума,

Криков, смятения, ран, беспорядка, разгрома и бегства;

И уже больше никак осадить было их невозможно:

Врозь разбегались тогда все звери различной породы,

Как и луканские ныне волы, недобитые, часто

Все врассыпную бегут, свои же войска попирая.

Может быть, всё это так. Хоть и трудно поверить, что люди

Были не в силах умом постичь и предвидеть заране

Гнусности этого зла, угрожавшего сделаться общим.

Можно скорей согласиться бы с тем, что это бывало

В разных вселенной мирах, сотворенных на разных началах,

Чем на одном лишь каком-либо круге земном совершалось.

Но не в надежде врагов одолеть воевали так люди,

А из желанья стенать их заставить, хотя бы погибнув,

По недоверью к числу своему и нуждаясь в оружьи.

Шкуры одеждой сперва, а потом уже ткани служили.

Ткань появилась поздней, уже после открытья железа,

Ибо нельзя без него для тканья изготовить орудий —

Гладких цевок, гребней, челноков и звонких навоев.

Выделке пряжи мужчин научила сначала природа

Раньше, чем женщин, затем, что искусней гораздо мужчины.

Да и способней их пол в его целом к художествам разным.

Но земледельцы потом суровые этой работой

Стали гнушаться и всю ее отдали в женские руки,

Выбрав при этом себе исполнение грубой работы,

И закалили во грубом труде свои руки и мышцы.

Первый посева пример и образчик прививки деревьев

Был непосредственно дан природою, всё создающей: 166

Ягоды, желуди, вниз упадавшие наземь с деревьев,

Густо роясь у корней, своевременно все вырастали.

Это и подало мысль прививать к деревьям отростки

И на полях насаждать молодые отводки растений.

Всячески стали затем обрабатывать милое поле

И замечали тогда, что на нем от ухода за почвой

Диких растений плоды получались нежнее и слаще.

День ото дня отходить заставляли леса на высоты

И по долинам места уступать возделанным пашням,

Чтобы озера, луга, ручьи, виноградники, нивы

Всюду иметь по холмам и полям, чтобы сетью седою

Рощи олив пробегать могли, среди них выделяясь,

И разрастаться везде по склонам, равнинам и долам.

Также поля и теперь, как ты видишь, красиво пестреют,

Полные сочных плодов, прорезают сады их повсюду

И окаймляют кругом кустарников ягодных чащи.

Звонкому голосу птиц подражать научились устами

Люди задолго пред тем, как стали они в состояньи

Стройные песни слагать и ушам доставлять наслажденье.

Свист же Зефира в пустых стеблях камышовых впервые

Дуть научил поселян в пустые тростинки цевницы.

Мало-помалу затем научились и жалобно-нежным

Звукам, какие свирель из-под пальцев певцов изливает, —

В непроходимых лесах обретенная в рощах и долах, —

В отдыха сладостный час на пастбищ просторе пустынном.

Всем этим люди тогда услаждались и тешили души,

Пищей насытившись: все в это время забавы по сердцу.

Часто, бывало, они, распростершись на мягкой лужайке

На берегу ручейка под ветвями высоких деревьев,

Скромными средствами телу давали сладостный отдых,

Если к тому ж улыбалася им и погода, и время

Года пестрило цветами повсюду зеленые травы.

Тут болтовня, тут и смех раздавался веселый, и шутки

Тут забавляли людей: процветала тут сельская Муза.

Голову, плечи себе из цветов иль из листьев венками

Резвость игривая всех украшать побуждала в то время;

Все начинали плясать без размера, махая руками

Грубо, и грубой пятой топтали родимую землю;

Следом за этим и смех возникал, и веселые шутки.

Внове всё было тогда, и всё представлялось чудесным.

Да и тому, кто не смел засыпать, утешением было

То, что на всяческий лад выводил он голосом песни

Или поджатой губой скользил по тростинкам цевницы.

Даже теперь сторожа сохраняют этот обычай.

Но, и размер соблюдать научившись, нисколько не больший

Плод наслаждений они получают от этого всё же,

Чем получало когда-то людей землеродное племя.

Ибо наличная вещь, коль приятней ее мы не знаем,

Нравится больше всего и кажется полной достоинств.

Но постепенно затем предмет, оказавшийся лучше,

Губит ее и всегда устарелые вкусы меняет.

Так отвратительны всем стали желуди, так в небреженьи

Ложа из листьев и трав постепенно оставлены были.

Также одежду из шкур оставили люди звериных,

Хоть и внушала она при открытьи столь сильную зависть,

Что несомненно убит был тайком ее первый владетель.

Но, на клочки изорвав ее, всю обагренную кровью,

Всё же убийцы извлечь из нее не могли себе пользы.

Стало быть, шкуры тогда, а золото ныне и пурпур

Жизнь отравляют людей заботой и войнами мучат.

В этом, как думаю я, поколение наше виновней:

Стужа нагих и без шкур терзала людей землеродных,

Нам же, по правде, ничем не грозит недостаток багряных,

Золотом шитых одежд, изукрашенных пышным узором,

Если от холода нас защищает простая одёжа.

Так, человеческий род понапрасну и тщетно хлопочет,

Вечно в заботах пустых проводя свою жизнь бесполезно

Лишь оттого, что не ведает он ни границ обладанья,

Ни предела, доколь наслажденье истое длится.

Это и вынесло жизнь постепенно в открытое море

И подняло из пучин войны великие волны.

Солнце же вместе с луной – караульщики мира, – великий

Неба вертящийся свод сияньем своим озаряя.

Людям внушили, что смена времен годовых неизменно,

Так же, как всё во вселенной, свершается в строгом порядке.

Жизнь проводили уже за оградою крепкою башен

И, на участки разбив, обрабатывать начали землю,

Море тогда зацвело кораблей парусами, и грады

Стали в союзы вступать и взаимно оказывать помощь,

Как появились певцы, воспевавшие века деянья;

А незадолго пред тем изобретены были и буквы.

Вот отчего мы о том, что до этого было, не знаем

Иначе, как по следам, истолкованным разумом нашим.

Судостроенье, полей обработка, дороги и стены,

Платье, оружье, права, а также и все остальные

Жизни удобства и всё, что способно доставить усладу —

Живопись, песни, стихи, ваянье искусное статуй —

Всё это людям нужда указала, и разум пытливый

Этому их научил в движеньи вперед постепенном.

Так изобретенья все понемногу наружу выводит

Время, а разум людской доводит до полного блеска.

Видели ведь, что одна за другой развиваются мысли,

И мастерство наконец их доводит до высших пределов.

Чума, страх и смерть

Между тем, дыханье горячее смерти

В кладбище некогда все обратили Кекроповы земли,

Жителей город лишив и пустынными улицы сделав.

Ибо, в глубинах Египта родясь и выйдя оттуда,

Долгий по воздуху путь совершив и по водным равнинам,

Пал этот мор, наконец, на всё Пандионово племя,

И на болезнь и на смерть повальную всех обрекая.

Прежде всего голова гореть начинала от жара,

И воспалялись глаза, принимая багровый оттенок;

Следом за этим гортань, чернея глубоко, сочилась

Кровью, и голоса путь зажимали преградою язвы;

Мысли глашатай – язык затекал изверженной кровью,

Слабый от боли, в движеньи тяжелый, шершавый на ощупь.

В своем основном труде «О природе вещей» (лат. De rerum natura) Лукреций, следуя учению Эпикура, постулировал свободу воли человека, отсутствие влияния богов на жизнь людей. Он считал, что целью жизни человека должна быть атараксия – состояние душевного покоя, которое является идеалом жизненных устремлений для мудрого человека.

Лукреций отвергал боязнь смерти, саму смерть и потустороннюю жизнь: по его мнению, материя вечна и бесконечна, а после смерти человека его тело обретает иные формы существования.

Дальше, когда, сквозь гортань накопляясь в груди, проникала

Сила болезни затем и в самое сердце больного,

То, расшатавшись, тогда колебалися жизни устои.

Вместе с дыханием рот испускал отвратительный запах,

Тот же, какой издает, загнивая, смердящая падаль.

Силы духовные тут ослаблялись, и тело томилось,

Ослабевая совсем у самого смерти порога.

И безысходной тоской нестерпимые эти страданья

Сопровождались всегда, сочетаясь с мучительным стоном.

Часто и ночью и днем непрерывные схватки икоты

Мышцы и члены больных постоянно сводили и, корча,

Их, истомленных уже, донимали, вконец изнуряя.

Но ни на ком бы не мог ты заметить, чтоб жаром чрезмерным

Кожа горела больных на наружной поверхности тела;

Нет, представлялась она скорей тепловатой на ощупь;

Точно ожогами, все покрывалось тело при этом

Язвами, как при священном огне, обнимающем члены;

Внутренность вся между тем до мозга костей распалялась,

Весь распалялся живот, пламенея, как горн раскаленный.

Даже и легкая ткань, и одежды тончайшие были

Людям несносны; они лишь прохлады и ветра искали.

В волны холодные рек бросались иные нагими,

Чтобы водой освежить свое воспаленное тело.

Многие вниз головой низвергались в глубины колодцев,

К ним припадая и рты разинув, над ними склонялись:

В воду кидаться влекла неуёмная, жгучая жажда;

Даже и дождь проливной представлялся им жалкой росою,

И передышки болезнь не давала совсем. В изнуреньи

Люди лежали. Врачи бормотали, от страха немея,

Видя всегда пред собой блуждавший, широко открытый

Взгляд воспаленных очей, не знавших ни сна, ни покоя.

Много еще и других появлялось признаков смерти:

Путались мысли, и ум от унынья и страха мешался,

Хмурились брови, лицо становилось свирепым и диким,

Слух раздражен был, и шум раздавался в ушах, не смолкая,

Делалось частым дыханье, а то затяжным или редким,

Шея покрыта была лоснящейся влагою пота,

В жидких и скудных плевках соленая, цвета шафрана,

С хриплым кашлем слюна с трудом выделялась из горла.

Мышцы сводило в руках, и члены тряслись и дрожали,

И, начиная от ног, подыматься все выше и выше

Холод не медлил. Затем, с наступленьем последнего часа,

Ноздри сжимались, и нос, заостряясь в конце, становился

Тонким; впадали глаза и виски; холодея, твердели

Губы; разинут был рот и натянута лобная кожа.

Без промедленья потом коченели отмершие члены.

Вместе с восьмою зарей блестящего солнца обычно

Иль на девятый восход его светоча жизнь прекращалась.

Если же кто избегал почему-нибудь смертной кончины,

То в изнуреньи от язв отвратительных, в черном поносе,

Всё же впоследствии он становился добычею смерти.

Часто еще из ноздрей заложенных шла изобильно

Кровь гнилая, причем голова нестерпимо болела:

Таял тогда человек, теряя последние силы.

Если ж спасались и тут от острого кровотеченья

Гнойного, всё же болезнь уходила в суставы и жилы,

Даже спускаясь к самим детородным частям человека.

Тяжко иные боясь очутиться у смерти порога,

Жизнь сохраняли себе отсечением члена мужского;

Также встречались порой и такие, что жить продолжали,

Хоть и без рук и без ног, а иные лишались и зренья.

Вот до чего доводил отчаянный страх перед смертью!

И постигало иных такое забвенье событий

Прошлых, что сами себя узнать они были не в силах.

Много хотя на земле, землей не покрытых, валялось

Трупов на трупах тогда, но пернатых и хищников стаи

Всё же иль прядали прочь, убегая от острого смрада,

Или, отведав, тотчас в предсмертных мученьях томились.

Впрочем, в те страшные дни ни из птиц ни одна не решалась

Вовсе туда прилетать, ни свирепые дикие звери

Не покидали лесов. Большинство, от болезни страдая,

Околевало тогда. И верная пёсья порода

Прежде всего издыхала на улицах в тяжких мученьях:

Жизнь исторгалась из тел смертоносною силою мора.

Верных, пригодных для всех одинаково, средств не имелось,

То, что давало одним возможность живительный воздух

Полною грудью вдыхать и взирать на небесные выси,

Гибельно было другим и на верную смерть обрекало.

Тут всего больше одно сокрушения было достойно

И тяжело – это то, что как только кто-нибудь видел,

Что он и сам захворал, то как на смерть уже обреченный,

Падая духом, лежал с глубоким унынием в сердце

И, ожидая конца, он на месте с душой расставался.

Правда, с одних на других, ни на миг не давая покоя,

Шла и валила людей ненасытной болезни зараза,

Как густорунных овец и племя быков круторогих.

Это и делало то, что росла за могилой могила.

Ибо и тот, кто бежал посещенья родных заболевших,

Вскоре платился и сам за свою непомерную жадность

К жизни и смерти боязнь злополучной, позорною смертью.

Помощи всякой лишен, небрежением общим казнимый.

Тот же, кто помощь своим подавал, погибал от заразы

И от трудов, что нести заставляли и совесть и также

Голос умильный больных, прерываемый жалобным стоном,

Эта кончина была уделом достойных и лучших.

Наспех несли хоронить без проводов множество трупов

И зарывали скорей, как попало, их бренные кости,

Не соблюдая совсем благочестных обычаев предков:

Наперебой торопясь с погребеньем родных, где придется

В изнеможеньи от слез и печали домой возвращались.

После же добрая часть не вставала с постели от горя.

И не нашелся б никто в это страшное время, кого бы

Не поразила иль смерть, иль болезнь, иль печаль по умершим

Ни волопас, ни пастух уже стад не пасли, да и пахарь

Твердой рукой ни один не работал изогнутым плугом:

Занемогли и они. И, скучившись в хижинах тесных,

Обречены были все на смерть нищетой и болезнью.

На бездыханных сынах бездыханных родителей трупы

Видно бывало порой, а равно и лежащих на трупах

Их матерей и отцов – детей, расставшихся с жизнью.

Да и немало беды понаделало то, что скопилось

В городе много селян, уходивших с полей, отовсюду

С разных сторон притекавших в него зараженной толпою.

Площади все и дома переполнены были, и, тесно

Скучившись вместе, народ погибал от повального мора.

Много на улице тел валялось: томимые жаждой,

Люди к фонтанам воды подползали и падали тут же,

Ибо дыханье у них ненасытная жажда спирала.

Да и по людным местам и дорогам ты мог бы увидеть

Многое множество тел изможденных людей, полумертвых;

Пакостью смрадною все и рубищем рваным покрыты,

Гибли они от парши – не люди, а кожа да кости:

Гнусные язвы и грязь уже заживо их хоронили.

Капища все, наконец, святые богов бездыханной

Грудою тел переполнила смерть, и завалены всюду

Трупами доверху все небожителей храмы стояли

Там, где пришельцев толпу призревали служители храмов.

Ни почитанье богов, ни веления их в это время

Не соблюдались уже: отчаянье всё ниспровергло.

И позабыт был обряд похорон, по которому раньше

В городе этом народ совершал погребенья издревле.

Все трепетали тогда в смятении полном, и каждый

В мрачном уныньи своих мертвецов хоронил как придется.

Спешка и с ней нищета к делам побуждали ужасным:

Так, на чужие костры, для других возведенные трупов,

Единокровных своих возлагали с неистовым криком

И подносили огонь, готовые лучше погибнуть

В кровопролитной борьбе, чем с телами родными расстаться.

Нелепость страха смерти

Помнить же нам надлежит,

Что смерть нам – ничто и ничуть не имеет значенья,

Ежели смертной должна непременно быть духа природа.

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,

Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.

Если же сила души и природа духовная всё же

Чувства могла бы иметь, и расторжена будучи с телом,

То и тогда бы ничто это было для нас, раз мы только

Узами тела с душой и союзом их сплочены тесно,

Да и когда б вещество собиралося наше обратно

Временем после кончины и в нынешний вид возвращалось,

Если вторично на свет появиться дано бы нам было,

Всё-таки это для нас не имело бы вовсе значенья,

Так как о прошлом уже была б у нас прервана память;

Так же, как ныне для нас безразлично, чем были мы раньше,

И не томимся о том мы теперь никакою тревогой.

Ибо, коль взор обратить на прошедшее, мыслью окинув

Всю необъятность веков, и подумать, сколь многообразны

Были материи всей движенья, легко убедиться,

Что семена, из каких мы теперь состоим, принимали

Часто порядок такой, в каковом пребывают и ныне.

Но тем не менее нам былого того не воспомнить:

Падает тут перерыв бытия, при котором потоки

Тел основных лишены были чувства и праздно блуждали.

Если же в будущем ждут и несчастья и горе, то должен

В это же время и тот оказаться, с кем могут случиться

Эти невзгоды, но раз изымает их смерть, преграждая

Жизнь у того, кто бы мог подвергнуться скопищу бедствий,

Ясно, что нам ничего не может быть страшного в смерти,

Что невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным,

Что для него всё равно, хоть совсем бы на свет не родиться,

Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной.

А потому, если кто при тебе сокрушается горько

И негодует на то, что сгниет его тело в могиле,

Или же пламя его иль звериная пасть уничтожит,

Ясно, что он говорит не искренне, что уязвляет