Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук

Две поэмы Гомера, Илиада и Одиссея, сильно поразили в научном отношении внимание Кювье.

«Мы видим, – говорит этот ученый, – из поэмы Гомера, что в его время науки и искусства сделали великие успехи. Торговля с Колхидою доставила грекам различные богатства, металлы, красильные вещества, всякого рода производства; они умели ковать и закаливать металлы, нарезывать и золотить оружие, выделывать ткани и окрашивать их в блестящие цвета. Скульптура, архитектура и живопись также были изобретены. Естественная история не была совершенно неизвестна, и ее сведения, по-видимому, были общераспространены, так как в поэмах Гомера мы встречаем множество указаний на врачебные свойства растений и очень верных наблюдений над нравами и привычками животных. Например, сравнение Аякса, преследуемого простыми воинами, со львом, на которого нападают шакалы, совершенно согласно с тем, что нам известно теперь о характере этих животных»[3].

Довольно странный факт! В Илиаде, посвященной преимущественно воспеванию воинственной доблести героев Греции, наименее развитою наукою оказывается военная наука. Осада Трои вовсе не похожа на осаду города, как мы разумеем ее теперь. Между осажденными, стоящими на оградах, и осаждающими, расположенными лагерем возле своих судов, остается постоянно свободный промежуток, наполняющийся только тогда, когда греки и троянцы, пешком или на колесницах приходят сражаться, как атлеты в цирке. Сильные удары копьем, стрелы, пускаемые с бóльшим или меньшим искусством, – вот в чем состояло сражение, повторявшееся целых десять лет! Вокруг города нет ни ям, ни валов; не делается никаких приступов, нет никаких военных машин. Нужно считать не за машину, а за орудие воинской хитрости знаменитую лошадь, в которой греческие военачальники, после десятилетней осады, сумели заставить самих троян перетащить себя через стены Трои.

Что касается тысячи двухсот кораблей, из которых состоял союзный флот, то рассказ Гомера достаточно доказывает, что, несмотря на знаменитую экспедицию аргонавтов, искусство мореплавания было столь же мало развито у греческих народов, как и тактика. «Самые большие корабли, – говорит поэт, – могли вмещать в себе до ста двадцати человек». Приблизительно это величина нынешних катеров.

Хотя Дедал уже изобрел топор, бурав и пилу, но не видно, чтобы прибегали к этому последнему орудию при постройке кораблей, перенесших греков в Троаду. Как оружие воинов, так и другие инструменты были из меди, которой придавали твердость закалом; ибо бронза (сплав меди и олова) была известна лишь позднее, и древние отлично умели делать то, что мы делаем довольно дурно, – т. е. закалять медь посредством быстрого охлаждения металла, нагретого докрасна. В эпоху Троянской войны железо было известно, но еще не найдено было искусства очищать его и делать ковким, так что этот металл не входил тогда в состав инструментов и орудий. То есть механические искусства были лишены своего первого агента, ибо железо есть душа промышленности.

Впрочем, Илиада и Одиссея свидетельствуют также, что искусство плавить и соединять металлы, уменье резать их и гравировать на них существовало у самых древних народов Греции и Азии. Работы Вулкана, описанные Гомером, дают понятие о металлургии уже весьма развитой. Даже допуская некоторое поэтическое преувеличение в том, что говорит Гомер о троянской Минерве и о великолепии золотых статуй, украшавших дворец Антиноя, невозможно не видеть в этом описании доказательства существования металлургии, сделавшей уже в то время великие успехи. В этом случае, как и во всяком другом, преувеличение всегда указывает на некоторую действительность. Где бы взял Гомер то, что он нам рассказывает об оружии и металлах, служащих для его выделки, если бы в его время не существовало ничего подобного? Утверждали, что Гомер перенес во времена Троянской войны понятия, бывшие в ходу в то время, когда он писал свои бессмертные поэмы. Дело возможное, но все-таки приходится признать, что в его время, т. е. около тысячи лет до Рождества Христова, резьба и гравирование уже процветали в городах Малой Азии.

Тот же поэт, столь великолепно описавший щит Ахиллеса, приписывает также и обитателям Азии очень богатое и отличной работы вооружение. Из него мы узнаем также, что в Греции было тогда много артистов, приготовлявших очень изящную мебель и накладывавших на нее слоновую кость тонкими пластинками, точно так, как у нас накладывается красное и палисандровое дерево. В Илиаде мы не встречаем того различия, часто весьма произвольного, которое мы делаем между ремесленником и артистом. Гомер и для того и для другого употребляет одно слово: художник. Поэт удивляется только одному – таланту выполнения. Отлично сделанная колесница вызывает с его стороны столько же внимания и, можно сказать, почти те же похвалы, как и статуя и превосходное произведение скульптуры. Благодаря этому беспристрастию Гомер в бесконечном разнообразии описываемых им предметов открывает нам картину промышленности до того высокой, что во многих случаях она сливается с искусством.

Многие места Гомера доказывают, что медицина уже действовала весьма успешно, если не во времена Троянской войны, то по крайней мере в эпоху, когда были созданы обе поэмы.

Искусство врачевания было сперва принадлежностью богов, царей и героев. Это значит, что признательность народов возвела в сан богов людей, которые наиболее отличились в медицине и хирургии. Если мы отнесем к баснословию все врачевания, упоминаемые и объясняемые в Илиаде вместе с указанием средств лечения, то следовало бы отрицать также и существование всех этих храмов, в которых служили жрецы Эскулапа и которые почти всегда воздвигались в соседстве какого-нибудь минерального источника. В силу этой недоверчивой логики следовало бы отрицать существование даже самых знаменитых из этих храмов, тех, которые превратились в настоящие клиники, каковы, напр., храмы Коса и Книда, уже в первые времена философской эпохи давшие науке Гиппократа и Ктезиаса.

Но существуют прямые доказательства, что Гомер и Гесиод сами обладали некоторыми точными сведениями в медицине и в естественной истории. Мы уже указали на мнение Кювье относительно Гомера. Тот же ученый признает, что Гесиод вполне верно излагает врачебные свойства многих растений, которых имена приводятся им в поэме Часы и дни[4].

Эта поэма, разделенная на две песни, говорит о земледельческих работах: она была как бы зародышем той, которую Вергилий сочинил для римлян с гораздо большими подробностями, под названием Георгик. В этом поэтическом творении Гесиод старается указать на времена, наиболее благоприятные для полевых работ. Он хочет, чтобы в этом случае руководились солнечным восхождением звезд. Из этого совета Гесиода нужно заключить, что у греков тогда было два рода годов: лунный год, год астрономов, и солнечный год, которому следовать земледельцы находили удобнее, так как он лучше указывал времена года.

Поэмы Гомера и Гесиода были для всех греков двумя великими источниками наставления и воспитания. Эти поэмы были изъясняемы и истолковываемы рапсодами, которые читали отрывки из них, ходя из города в город, из селения в селение. Позднее, когда искусство писать дало возможность делать списки, Илиада и Одиссея заняли первое место между предметами преподавания в школах. По ним дети учились писать, юноши обучались поэзии и красноречию. Эти книги всего усерднее читались также вне школ лицами всякого рода. Политические люди непрестанно вдумывались в Гомера, как в самого лучшего наставника в искусстве руководить народами. Можно сказать, не преувеличивая, что поэма Гомера была Библией древних греков. Это была книга, которая по преимуществу могла заменить все другие книги и представляла собою целую библиотеку в стране, где ни общество, ни частные лица еще не пришли к мысли составлять коллекции рукописей, впоследствии получившие от Аристотеля это имя.

Итак, первые философы у греков были поэты. В Древней Греции никакой предрассудок не препятствовал Гомеру и Гесиоду считаться философами и учеными. В ту эпоху, когда они жили, и даже много веков спустя, философия и наука постоянно были излагаемы в стихах.

Гомер и Гесиод сохранили свое положение в греческих школах до появления Платона. Этот философ первый предложил исключить поэтов не только из школ, но и из республики, или, говоря правильнее, из своей республики. Уже Пифагор, в Великой Греции, восставал против Гомера, но не с такою силою. Что касается причины этих нападений, то едва ли она не заключается просто в соперничестве, в которое философы по профессии и начальники школ должны были вступать с этими философами-поэтами.

С Гомером и Гесиодом мы могли проследить науку доисторического периода только в Греции и в некоторых странах Малой Азии. Чтобы видеть ее в других местах, возвратимся к Геродоту.

Мы сказали, что отец истории путешествовал по Греции, по Египту и Ассирии. По свидетельству Плиния, только в этих трех странах астрономия была изучаема с некоторым успехом.

Быть может, этими тремя странами следует вообще ограничить серьезную обработку всех других наук. Персы, углубившись в отвлеченные и метафизические умозрения, сами отдалялись от научного движения, порождавшего у их соседей некоторые полезные изобретения. Существование китайцев было совершенно неизвестно, так как об этом народе нигде не говорится в древних историях. Баснословный поход Бахуса один напоминает недолговременные сношения, которые Греция, будучи еще варварскою, может быть, имела в туманной древности с индусами.

Народы Индии, конечно, обладали наукою, или, лучше сказать, научным богословием; но немногое, что знали об этом греки, так походило на то, чему учили в египетских храмах, что единственный вопрос, занимавший греков, был: «Египет ли учился у Индии, или Индия у Египта?»

Теперь, когда известно об Индии гораздо больше, чем могли знать о ней древние греки, тот же вопрос еще разделяет ученых. Кювье пробовал его разрешить, вводя в дело средний термин, вавилонян. Предоставим говорить ученому автору Истории естественных наук.

«Когда мы сравниваем, – говорит Кювье, – историю индийцев, вавилонян и египтян, мы несомненно видим, что между ними существовали постоянные сношения от самого начала и что даже это начало должно быть общее. В самом деле, у всех трех народов мы находим одинаковые метафизические и религиозные верования, сходное политическое устройство, тот же архитектурный стиль, те же эмблемы для облечения покровом их верований, имеющих очевидную аналогию. Эмблемы вавилонян менее известны, чем эмблемы египтян и индийцев; но последние, переданные нам или греками, или творениями самой Индии, известны нам вполне.

Не стану, однако же, настаивать на этом сходстве. Так как предмет метафизики один и тот же для всех людей, то может показаться естественным, что многие народы отдельно достигали той же самой системы религиозной философии. Можно так же легко предположить, что эти народы приняли одинаковые эмблемы, так как вообще эти эмблемы берутся от существ, всего обыкновеннее окружающих человека.

Но тождество политического устройства всего удивительнее и могло произойти только вследствие частых сообщений. В Индии народ был разделен на четыре главные касты. Первая – каста браминов, наиболее почитаемая и могущественная. Члены ее были обладателями науки и служителями религии или закона, и им одним принадлежало право читать священные книги. Вторая каста была каста воинов. Ее обязанность была защищать страну, и ей принадлежала привилегия слушать чтение священных книг. Купцы составляли третью касту, и между ними было столько подразделений, сколько есть видов торговли. Наконец, четвертая каста состояла из ремесленников, земледельцев и других людей низшего разряда, и в ней было столько наследственных подразделений, сколько было ремесел или видов труда.

Этому общественному устройству, которое не иначе могло быть утверждено, как могучим гением и необыкновенными средствами, мы находим полное подобие в Египте. Египетские жрецы, подобно браминам, обладатели наук и религии, кроме того, подобно им употребляли особый язык, знание которого доставляло им высокое уважение; их репутация была даже столь велика, что у всех народов была славна мудрость этих жрецов. То, что нам известно относительно политического устройства вавилонян, так же вполне согласуется с организацией индийского общества.

Пирамидальная форма древних памятников этих трех народов еще лучше, может быть, чем одинаковость их политического и религиозного устройства, доказывает их взаимные сношения или их общее происхождение, ибо нет ничего менее определенного и более произвольного, как форма здания: невозможно предполагать, чтобы сходство этой формы было результатом естественного развития человеческих способностей.

Наконец, эти три народа сходны были и по географическому положению. Они жили в обширных и плодородных равнинах, близ больших рек, удобных для торговых сообщений»[5].

Несколько далее Кювье в заключение прибавляет: «Постоянно останавливаемые вторжением варваров, науки не могли развиться на Востоке. Благоприятные условия для своего развития они нашли, только проникнув на Запад через посредство греков, посещавших Египет. Индийцы не содействовали прямо общей цивилизации, ибо, хотя они были вновь найдены, когда мы обогнули мыс Доброй Надежды, их древнее состояние и развитие их познаний стало нам известно лишь двадцать лет назад, т. е. с тех пор как мы научились понимать их священные книги, самое обнародование которых очень трудно, так как оно воспрещено их религиозным законом.

Тем не менее, вероятно, науки первоначально зародились в Индии. Различные соображения подтверждают это мнение»[6].

Итак, мы можем принять с достоверностью, что молчание Геродота и других писателей древности о состоянии наук в Индии во время доисторического периода не скрывает от нас ничего важного. Мы найдем на берегах Нила верную картину цивилизации, процветавшей тогда в долинах Инда и Ганга. По справедливому замечанию Кювье, именно вследствие сношений древних греков с Египтом мы можем получить некоторые сведения о верованиях, идеях, занятиях, науках, искусствах – одним словом, о всем, что составляло умственную жизнь страны фараонов за семь веков до христианской эры.

Геродот не первый из греков посетил Египет, но он один исследовал его как будущий историк.

О научном свойстве вопросов, которые он должен быть предлагать египетским жрецам, своим гостеприимным хозяевам, можно судить по ответу, данному одним из них: «Египет есть дар Нила». Египетские жрецы, которые, подобно своим собратам Халдеи и Индии, любили говорить эмблемами, не были вовсе чужды положительной науки, так как они понимали способ происхождения и геологическое строение почвы своей страны.

Древние египтяне особенно славились своими астрономическими познаниями. Но в этом роде познаний им предшествовали халдеи, и наблюдения их обнимали действительно огромный ряд годов, так как, по показанию одного из комментаторов Аристотеля, Симплициуса, во время экспедиции Александра Каллисфен получил от халдейцев и переслал Аристотелю ряд наблюдений, из которых самое древнее восходило за тысячу девятьсот лет назад!

В сочинении, посвященном Вольтеру, под названием Письма о происхождении наук[7] Бальи старается доказать, что существовал в глубокой древности народ, обладавший обширными научными познаниями, особенно астрономическими. Этот народ, названия и положения которого Бальи не определяет, был, может быть, халдеи.

Бальи писал Вольтеру: «Я все желаю, чтобы вы верили в мой древний погибший народ. Мы согласны относительно астрономических фактов; они верны. Я старался соединить их, представить их с точки зрения наиболее удобной для показания хода и прогресса человеческого ума. Мы расходимся только в некоторых идеях, изложенных мною в начале моего сочинения об истории древней астрономии… Они относятся к тем древним и, так сказать, первобытным временам, которые в своей тьме содержат изобретение вещей…

Я сказал, что, рассматривая со вниманием состояние астрономии в Китае, в Индии, в Халдее, мы находим скорее остатки, чем элементы науки. Если вы видите домик крестьянина, построенный из голышей, смешанных с обломками прекрасной архитектуры, не заключите ли вы, что это остатки дворца, построенного архитектором, более искусным и более древним, чем обитатели этого дома? Народы Азии, наследники некоторого предшествовавшего народа, имевшие развитые науки, или по крайней мере развитую астрономию, были хранителями, а не изобретателями»[8].

Деламбер, хороший геометр-астроном, но менее Бальи сведущий в истории, с жаром восстал против этого мнения и опровергал его весьма плохими доказательствами.

Деламбер не знал состояния наук у древних индийцев. Либри в своей Истории математических наук решительно доказал это. Если бы дело шло только о принятии того или другого из двух противоположных мнений, то мы стали бы на сторону Бальи, отвергая, однако же, его идею первобытного народа, исчезнувшего во тьме прошедшего. Всеобщая история кажется нам весьма скудною сравнительно с пространством земель, обитаемых людьми с незапамятных времен, и с длинным рядом протекших веков; мы приведем, однако же, более или менее неполные свидетельства, доставляемые нам историей.

Около пятого века до начала нашего летосчисления, когда Геродот посетил Вавилон, он нашел огромный город, нечто вроде Лондона, Парижа или Пекина. Эта азиатская столица была наполнена памятниками, уже очень древними. Знаменитая башня Бела, имевшая такую огромную высоту, могла ли быть чем-нибудь иным, а не великолепною астрономическою обсерваториею? Как мы сказали выше, халдеи имели собрания наблюдений над звездами, восходившие за тысячу девятьсот лет назад. Во времена Александра греки, бывшие еще весьма несведущими в астрономии и притом не могшие выйти из тесного круга своих космогоний, получили из рук Каллисфена астрономические наблюдения, сделанные в Халдее, но не умели ими воспользоваться. Каллисфен нашел их в Вавилоне; не заставляет ли это предполагать, что в этом громадном и весьма древнем городе существовали первые астрономы и что в Халдее астрономические наблюдения производились с самых отдаленных времен?

Можно даже предложить себе вопрос, не открыли ли халдеи действительной системы мира, т. е. неподвижности Солнца и движения Земли и мелких планет вокруг центрального светила? Следующее обстоятельство если не доказывает этого, то дает возможность предполагать.

Ни Гиппарх, ни Птоломей ничего не говорят о кометах: они даже не называют их. Между тем Сенека в своих Вопросах о природе вполне объясняет, что это – блуждающие светила, пробегающие пространства по общим и постоянным законам.

«Кометы, – говорит римский автор, – суть вечные произведения природы. У них есть известный путь; они удаляются, но не перестают существовать. Если для них нет зодиака, то это потому, что небо свободно во все стороны и что повсюду, где есть пространство, может быть движение. Неизвестно, появляются ли они вновь через правильные промежутки; их появление редко; люди могли до сих пор исследовать течение пяти планет; настанет день, когда усилия многих веков откроют вещи, ныне сокрытые. Тогда определят, в какую область удаляются кометы, почему они так далеко уходят от других светил, каково их число, величина и пр.».

Сенека не был ни геометром, ни астрономом. Такое мнение не приходит вдруг и случайно в голову человека. Следовательно, Сенека только выражает здесь мнение, которое греческие писатели его времени и прежних времен приписывали древним халдеям. То же можно сказать, и еще с большею уверенностью, об истинной планетной системе. Почему халдеи не могли дойти до открытия истинной системы мира вследствие своих тысячелетних наблюдений, если Коперник, конечно, не имевший в своем распоряжении тех средств исследования, какие были у халдеев, достиг, помощию одних общих идей, наследованных от Халдеи, и фактов, занесенных в Алмагесту Птоломея, до открытия или, вернее, как он сам говорит, до восстановления найденной древними истинной системы мира?

Как бы то ни было, халдеи и египтяне, по-видимому, с незапамятных времен занимались астрономией. Эта наука была им необходима не только для земледельческих работ, но также для определения времени религиозных празднеств. Для этих двух целей точное разделение времени было настоятельно нужно, а этого разделения можно было достигнуть только посредством точного познания периодического движения небесных тел.

Из того, что говорит Геродот, по-видимому следует, что египтяне первые разделили год на двенадцать месяцев. Они основывали это разделение на фазах Луны, светила, наиболее удобного для наблюдения. Итак, год был лунный; он обнимал лишь период в триста пятьдесят четыре дня вместо трехсот шестидесяти пяти, составляющих средним числом наш теперешний год. Отсюда происходило, что после шестидесяти или семидесяти лет порядок времен года совершенно извращался. Зима была тогда, когда в египетских календарях стояло лето, и наоборот.

Имея перед глазами такое явное доказательство своей ошибки, египтяне стали наблюдать, чтобы лучше определить течение времен года и продолжительность года. Это был путь, который должен был привести к верному результату, хотя и не скоро. Первая попытка состояла в том, что год положили в триста шестьдесят дней, разделенных на двенадцать месяцев одинаковой длины. Разница с истинным годом была еще значительна; поэтому повторилось прежнее явление. Времена года снова стали заходить одно в другое, но порядок их извратился только по истечении тридцати четырех лет. Принялись за новое изучение, исправили предыдущие наблюдения и наконец составили год из трехсот шестидесяти пяти дней; расчет верный, за исключением маленькой разницы, замеченной самими египетскими астрономами.

Конечно, это был прекрасный результат, в действительности которого невозможно сомневаться, так как о нем свидетельствует история, Юлий Цезарь, возвратившись в Рим после взятия Александрии, где он совещался с жрецами этого города, приказал переделать римский календарь, который и расположили по египетскому году.

Подобно вавилонянам и индийцам, египтяне не умели предсказывать солнечных затмений; но они приблизительно предсказывали лунные затмения, именно полные. Так как эти явления повторяются периодически, чрез каждые восемнадцать лет (точнее – чрез 18 лет 11 дней), то можно было предвидеть их возвращение, не обладая теми познаниями, посредством которых новейшие ученые предсказывают затмения с удивительной точностью.

Египтяне занимались математикой; но не видно ни из чего, чтобы они сделали большие успехи в этой науке, кроме тех, которые относятся к прикладной механике. Невозможно подвергнуть сомнению их познания в практической механике. Стоит вспомнить их колоссальную архитектуру, эти огромные куски гранита и сиенита, которые были отрываемы ими от гор, соседних с Нилом, переносимы вдаль посредством каналов этой реки и воздвигаемы посреди песчаных долин; все это делалось способами, нам неизвестными, но, конечно, найденными неслучайно.

Можно сказать, что повсюду, где искусства достигли до известного совершенства, науки должны были сделать соответственные успехи. Есть необходимая связь между этими двумя обнаружениями человеческого гения. Можно ли допустить, чтобы без начал механики и геометрии египтяне могли воздвигнуть столько исполинских памятников и с точностью измерять землю, – дело для них важное по причине разливов реки, каждый год уничтожавших межи полей? Можно ли предположить, чтобы без этих наук они могли вырыть озера огромной величины, устроить каналы для распределения вод Нила, построить и употреблять в дело всякого рода искусные и сильные машины? Между машинами, устроенными древними египтянами для измерения времени и обращения светил, есть такие, которые требовали не только познаний, но и гения.

Медицина египтян, столь восхваляемая Ксенофонтом и другими греками, была задерживаема в своем успехе духом касты, в особенности же законом, который, может быть, спасая жизнь больных, ограничивал врачебное искусство почти одним благоразумием. Всякое лекарство, имевшее успех в лечении, было записываемо в храмах. Из всех таких испытанных средств составляли список, почти так, как у нас пишут Codex для употребления фармацевтов. Если медик употреблял лекарства, вписанные в эту священную книгу, он не отвечал ни за что, даже если бы больной умирал. Он мог, впрочем, пробовать и новые средства; но только, если больной в этом случае умирал, закон требовал, чтобы медик следовал за ним.

Понятно, что при таком законодательстве медик редко желал испробовать новое лечение или новое лекарство. Поэтому успехи медицины в Египте были ничтожны.

Вскрытие трупов было у древних египтян запрещено и даже считалось святотатством. Итак, анатомии они не знали. Между тем этот народ издревле был знаменит искусством бальзамирования. Так как закон предписывал производить бальзамирование, не вскрывая трупов и даже не открывая черепа, то операция была трудна; она требовала химических приемов, которые нам неизвестны.