КАВАЛЕРГАРДЪ. Пётр I и Екатерина I. Создание кавалергардии

Затем пленённые шведы сами тащили брошенные пустые носилки своего короля Карла XII, бежавшего с позором всего с шестью сотнями солдат из России в Османскую империю. За ними в пешем строю под конвоем вели шведских генералов Левенгаупта и Реншёльда вместе с канцлером Пипером.

И только тогда в парадное шествие под торжественные звуки фанфар гордо вступила конная образцовая гренадёрская рота во главе с самим царём и великим князем Всея Руси Петром I Алексеевичем, полковником19 Лейб-гвардии Преображенского полка …

Накануне парада русский царь несколько дней и ночей провёл в тревогах и волнениях в Коломенском, где душенька его – Катя благополучно разрешилась от очередного бремени.

К радости обоих родителей 18 декабря на Божий свет явилась их августейшая дочурка Елизавета, усилив счастье Петра от Победы над шведами.

– Господь даровал мне счастье ознаменовать славную победу в Полтавской битве рождением «маленькой Венеры». А посему перенесём торжества, поспешим вкупе с появлением на свет моей дочери отпраздновать счастливое наступление сего столь чаемого мира, – такую речь произнес государь накануне Московского парада.

Усадив рядом с собой за стол вместе с героями Полтавского сражения и побеждённых шведских командующих, Пётр наслаждался редкими минутами семейного отдыха. Но, помня об усталых своих солдатушках, входивших в пригороды Москвы, в нужный час надел свою простреленную шальной вражьей пулей треуголку, стоптанные ботфорты и именно тот, пропахший порохом, разорванный осколками снарядов мундир, в котором был в победный час вместе с товарищами по оружию.

Велев подвести Лизетту, любимого боевого коня, Царь легко вскочил в седло, пробитое пулей шведского офицера, стрелявшего почти в упор в Помазанника Божьего. Таким скромным героем, как все, кто были рядом с ним, с обнажённой шпагой, он и предстал на параде! В этом был весь русский царь Пётр, на равных деливший радости и испытания с верными ему воинами.

В парадном шествии следом за всероссийским самодержцем верхом, в новом чине генерал-фельдмаршала, ехал Светлейший князь Александр Данилович Меншиков, недавно награждённый государем орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Командующий всей российской кавалерией, гордо гарцуя, возглавлял свой Раненбургский Лейб-шквадрон20, прославившийся в боях Великой Северной войны. Рядом с ним, вновь досрочно вступив в строй на радость царю Петру Алексеевичу, в Московском параде принял участие генерал Родион Христианович Бауэр, который за долгие годы своей службы не стал ни царедворцем, ни дипломатом, а продолжал отличаться только военным талантом на поле боя…

…Около двух недель, до первого января Нового, десятого года, длился сей небывалый по размаху праздник. Да и после него русский царь награждал и осыпал почестями выздоравливающих раненых и особенно отличившихся героев Полтавской битвы, не забывая оказывать всяческую помощь семьям убитых защитников Отечества российского.

***

…Вот и завершилась в трудах и заботах холодная, скрипучая лютыми морозами зима с небывало высокими сугробами. Ранняя, нетерпеливая весна, упорно ломая лёд на многочисленных подмосковных водоёмах, безудержно ворвалась в эти края и на все голоса заявила о своих правах.

Ласковое солнце, согревая землю, разбудило от зимней спячки всё живое. И голые деревья, размахивающие на весеннем ветру длинными ветками, и вечнозелёные могучие ели, задумчиво покачиваясь под голубым небом, с шумом сбрасывали с себя тяжёлые снежные покровы.

Всюду щебетали лесные птахи, а громче всех весело звенящей капели радовались пересмешники-скворцы. По проталинам полей и огородов с рассвета и до заката расхаживали горделивые грачи в поисках веток для постройки уютного жилища. День и ночь над бескрайними российскими просторами к местам гнездования спешили перелётные птицы, галдя в пути о том, как встретит их отчий край, теплом или стужей?

… Половодье! Стихия! Сотни ручьёв и малых речушек, переполненных талыми водами, выйдя из привычных берегов, нетерпеливо устремились к крупным рекам Волге и Клязьме.

Разливаясь по лугам, лесам и болотам, скрываясь в оврагах и лощинах под сугробами, натыкаясь на бобровые плотины и лесной валежник, вешняя вода с гулким шумом вырывалась на свободу, увлекая за собой всё, что встречала на пути …

Напрасно старались старожилы припомнить такое же раннее половодье и столь широкий разлив. Одних – это буйство природы обнадёживало, суля особенно урожайный и плодородный год, а других – настораживало, наводя на мысли о предстоящих страшных событиях.

Как не испугаться набожному русскому человеку, когда на глазах лесное царство, исконное Берендеево хозяйство, вдруг за считанные дни потревожил разгневанный чем-то сам Водяной и давай с неистовой силой затапливать едва просыпающиеся от зимней спячки леса на многие версты вокруг!

По ночам при ярком свете звёзд и полнотелой луны над всем этим лесным и болотистым краем, благодаря эху, далёко разносится всякий шум – то гулкое уханье филина, то надсадный хохот лисиц … А бывает, раздастся вдруг трубный рёв гордого сохатого, исполненного счастьем продолжения рода и удачным завершением гона. Что уж говорить про пугающие всхлипывания и бульканье болотных кикимор, да манящие шального путника либо одинокого охотника песни озёрных русалок, погубивших не одну человеческую душу …

– Оно ведь как раньше-то было? – после некоторого молчания обратился известный во всём Лутосненском стане21 Дмитровского уезда старый кузнец Лука Силыч Лебедев к своему собеседнику, на вид суровому старику, сидевшему рядом на тёплой завалинке. – Пригреет, бывало, солнышко, гляди-ко, и ветер сугробы погрызёт. А там уж посля тихохонько да легохонько почки на деревьях набухать зачнут, и ручейки побегут ... А, вот чтобы так-то споро да шибко большая вода к Залесью столь близко подошла, не могу припомнить …

– А как же, в семь тыщ двести пятом-то, кады посередь села под барский Плещеевский дом делянку чистили, ай не помнишь? Тоже тяпло пришло раньше обычного, а вместе с ним и наводнение … – выдержав небольшую паузу, отозвался другой старик, Никифор Никанорович Сурнов, так и не принявший за эти десять лет нового летоисчисления, от Рождества Христова, введённого царём - батюшкой Петром Алексеевичем22.

– Ой, правда твоя, Никиша! Я уж и позабыл! Было дело, таперь вспомнил. Нынче-то у барина хоромы ажно в два уровня. Не дом, а крепость, да с коваными воротами. Внучок мой Тимошка, слышь-ко, самолично орнамент на ворота придумал. Да! Способная голова у мальчонки! Так иной раз угольком на дощечке намалюет, смотрю и диву даюсь! Так что ворота по его рисунку сынок мой Филя под моим присмотром ковал. Ну, да … О чём это я? А! Вот я и говорю, слава богу, наше сельцо на пригорке обосновалось, потому разлив все поля и огороды не затапливает. А в низовье-то, на месте Крутого оврага, вон… – целое озеро таперь. Поглянь-ка, … никак служивый идёт? Вовсе мои глаза не видят, как следоват! Слеза замучила, ажно песок в них …

– Сколь тебя знаю, Лука Силыч, завсегда твои глаза слезилися. От работы, видать, твоей.

– А то, как же, столько лет у огня да с раскалённым металлом! Оно факт – глаза повредятся …

– Барин-то наш, сам Василий сын Степанов Плещеев, лется23 из свово псковского поместья к нам суды в окулярах прибыть изволили. Да и барыня Катерина Ивановна, бывает, иной раз на нос, как уж его, называют-то, забыл, вроде, как ларь зерновой, которого нету? О! Вспомнил! Ларьнет24 приставют к глазам, кады узоры, какие, на рушниках разглядывать возьмутся, или стряпню кады проверяют. Я ещё в тот раз заприметил, кады они в наше Залесье-то прибыли, новые земли свои осматривать … Почитай дюжину лет я у них кучером отслужил. Много всяких вещиц повидать пришлось …

– Ну, дык, то – баре! Им привычно к глазам и к носу стекляшки приставлять, а простому человеку – не с руки оно. Так что, «бог дал, бог и взял!»

– И то, правда! Глаза они такие! Глядят, глядят, а в одночасье – раз… да и туман, а то и вовсе всё потухло ...

– Да ты, Никифор, зачем мне голову забиваешь! Скажи лучше, кто это вдоль Крутого оврага по краю шагает, служивый, али я обмишулился25? – недовольно переспросил Лука.

– Никак, хромой вояка… Откель это его? – удивленный Никифор даже приподнялся во весь рост с теплого, насиженного места …

Для удобства, по привычке опершись на свою клюку, с которой не расставался много лет, он приставил костлявую, трясущуюся ладонь ко лбу и внимательно посмотрел вдаль, прищуриваясь против ярких лучей раскрасневшегося закатного солнца. Старый барский кучер теперь отчётливо увидел, как от ближайшего берега уже отчалил небольшой чёлн, которым правил, стоя во весь рост, парнишка – подросток. Видать, он - то и доставил из соседней деревни служивого. Весь Дмитровский уезд был затоплен вешними водами. Привычное дело, что с весны до самого ледостава у каждого доброго крестьянина в этих местах в хозяйстве главным помощником служит не только лошадка, но и лодка. «Рыбак без лодки, что пахарь без коня …» – любили повторять лутосненские обитатели. Прибывший служивый явно хорошо знал окрестности, раз так уверенно шагал вдоль обрыва, обходя старые вымоины по тропинке, известной лишь жителям Залесья.

Когда прихрамывающий военный в укороченной кавалерийской епанче26 на меховой подбойке, накинутой на однобортный форменный тёмно-синий кафтан с красной оторочкой, подошёл совсем близко, старики радостно признали в нём своего земляка, одиннадцать лет назад ушедшего из родного села на армейскую службу.

– Здравия желаю, деды`! – уважительно сняв чёрную шерстяную шапку-треуголку, отороченную по краю белым кантом, бодро поприветствовал их отставной вояка.

– Ой, ли! Никак, сам Кондрат Скалкин до дома вернулси? – воскликнул старый кузнец дед Лука.

– А то, кто же ещё? Так точно! Отставной вахмистр драгунского Азовского полка Кондратий Егорыч Скалкин! – по-армейски весело и громко гаркнул служивый, задорно приветствуя односельчан. – Здорово, Лука Силыч! Здравия желаю и тебе, дядька Никифор! Вы, замечу, и лицом, и статью вовсе не переменились, разве что бороды побелей стали. Всегда были и до сих пор, как есть, – орлы! Иду, вижу, сидят двое … Ну, думаю, не Лука ли Силыч со своим товарищем Никифором Никанорычем возле старой кузни на солнышке греются?

От слов Кондрата старый кузнец громко и весело рассмеялся, слегка приподнял с головы свою видавшую виды меховую ушанку, обнажив плешивую голову, и весело произнес в ответ:

– Скажешь тоже, орлы! С тремя пёрьями на сивой маковке … Ты ещё моего друга Никифора рысаком назови! Он без своей клюки теперь и шагу не ступит.

Подхватив весёлый тон разговора с деревенским кузнецом, Кондрат постучал по правому сапогу. И тоже отшутился:

– Дык я и сам три недели назад, как молодой коник, скакал «на четырех ногах», из них – на двух деревянных. Долго шагу не мог шагнуть без костылей…

– А откель же ты явился? Неужто таперь царь-батюшка солдатиков своих вот так-то, запросто, со службы вечной отпущает? Или мы чего не знаем, слух до нас, можа, не дошёл? – спросил Никифор, одобрительно пожимая крепкую, загорелую руку отставника.

Кондрат разговорился, особенно смакуя подробности, связанные с именем Петра I.

– Тысячи повозок опосля Полтавской битвы с такими ж, как и я, тяжёлыми ранеными, царь-батюшка в Москву для нашего спасения отправил. А только потом войско пешим ходом домой двинулось. Вот и посчитай сам, дядька Никифор … С самого прошлого лета до зимы, то бишь боле полугода пробыл я в главной Петровской военной Гошпитали для болящих людей27, что на Яузе-реке. Слава, те, господи, живой, хоть и малость, повреждённый! – присаживаясь к старикам на тёплую завалинку, сказал служивый.

Кондрат замолчал и внимательно посмотрел на стариков-односельчан, словно решал: говорить теперь или оставить на потом самую главную свою новость, что, уходя на армейскую службу, он был, как и они, таким же крепостным, а теперь в его судьбе наступили долгожданные перемены. Решив, что «шила в мешке всё равно не утаить», продолжил правдивый рассказ.

– После, как вышел я из гошпитали, списали подчистую, как более непригодного к армейской службе, и Вольную грамоту28 от господ Плещеевых на руки выдали. Тогда-то я и узнал от моего командира, что барин этот документ по самоличному обращению государя Петра Ликсеича в Москве подписал29. Стало быть, я теперь человек вольный! Слава богу! Вот теперь надо будет эту бумагу важную мне барину показать, так Татищев наказывал, чтобы никакого сомнения не было, что Вольная у меня на руках. – присаживаясь к старикам ненадолго передохнуть на тёплую завалинку, сказал служивый.

– О, как, ну и дела! – задумчиво произнёс дед Лука Силыч Лебедев. Но, подумав, всё же задал непростой вопрос: – Выходит, что ты теперь вольный, а твой брат Мефодий остался в крепостных, хоть и служит у барина Плещеева в управляющих? Вот, я и говорю, … дела!..

Чуть задумавшись, словно вспоминая что-то важное, Кондрат продолжил:

– Царь-то Пётр, может, и рад бы своих солдатушек до дома иной раз отпускать, да, вишь, война то окаянная людями питается! Войско царское пополнять надо, а не распускать. А таких, стало быть, как я, которые больше не вояки, но после ранений выжить сподобились, таких не держат. Могут, хотя и в услужение оставить, коли польза войску будет, а коли нет пользы, другой разговор …

– Ох, мил друг, стал быть, ты опосля тяжёлого ранения? – сочувствующе спросил дед Лука, невольно взглянув на хромую ногу Кондрата.

– Так и есть! Проколол ушастый швед под Полтавой мне грудь и ногу всю разворотил копьём. Ну и я ему не уступил, стянул с коня за сапог и задушил гада голыми руками. Только и помню, как он глаза вылупил да синий язык высунул, вот такой! – показал он на свою большую ладонь ... Сгоряча-то я сам не сразу почуял, что так крепко меня этот гад ранил! А посля – раз, в глазах-то всё и потемнело. Успел только мысль свою услыхать, что не увижу больше света белого и родной земли …

Кондрат вдруг резко замолчал, привычно вытащил из кармана кожаный кисет и предложил старикам ароматного табачку «от того самого поверженного лопоухого шведа». А сам на мгновение отвернулся в сторону, чтобы ни дай бог, кто не заметил, как на его щетинистой щеке блеснула горькая слеза …

– Отчаянно, видать, драться пришлось? – поинтересовался дед Лука, понимающе заполнив своим вопросом возникшую паузу. – Вон, Кондратушка, и усы, и волосы у тебя с проседью. Даром, что не стар ещё, всего-ничего тока четвертый десяток разменял и, стало быть, вся жисть твоя впереди.

– Ещё как! Донельзя шибко бились, дедушки! Аккурат, на преподобного Сампсона Странноприимца сеча та лютая пришлась. Что про меня вспоминать, если под Светлейшим князем Меншиковым, командиром над всей Русской кавалерией, трёх коней убило, хорошо, что у него самого – ни царапины! Задали мы в тот раз жару шведам с их «Карлой»! А то, что такое?! Считай девять годов подряд с начала Северной войны нам счастье не улыбалась, били нас вороги!.. А уж под Полтавою-то мы и расквитались, – при этих словах Кондрат Скалкин, наконец, довольно и многозначительно улыбнулся, смачно причмокивая дымок из своей костяной трубки, весело блеснувшей серо-красными искорками тлеющего табака …

Затянувшись, отставной вахмистр продолжил разговор, который теперь был ему самому заметно приятен:

– Первоначально разбили супостата в деле при Лесной30. Эта маленькая такая деревушка, небось, и по сей день вражинам снится. А особливо губернатору Лифляндскому, шведскому генералу Левенгаупту. Не сумел он, вишь, приказ своего короля по доставке армейского обоза исполнить. А всё потому, что отличилась наша доблестная конница!..

Драгун в красках поведал старикам о своем участии в боевой вылазке, когда два корволанта31 под началом Меншикова и самого Петра сходу с обоих флангов атаковали шведов. Те даже приготовиться к бою не успели. А по центру врага уже громила гвардейская бригада князя Голицына.

– Помню, как Пётр Ликсеич собрал войско перед решающим сражением и, вспоминая ту самую битву у деревни Лесной, назвал её «Матерью Полтавской Победы», потому, как случилась она ровно на девять месяцев раньше боя под Полтавой, – улыбнувшись захватившим его воспоминаниям, Кондрат снова замолчал …

– Дык пошто нашему царю-батюшке мирно-то не живётся? Всё воевать норовит … То с турком, то со шведом? – спросил отставника барский кучер Никифор, за компанию ловко пуская в небо кольца ароматного голубоватого дымка.

– Да, что ты, дядя! Как же по-другому? Заграбастают иначе часть России хваткие соседушки! Слава Богу, царь Пётр силён, умён и захвату не допустит! Нашему государю сам Господь в голову напрямки нужную мысль подаёт, ибо он в ответе за каждого простого человека, а особливо за солдат, да и за весь наш Русский военный флот, что хранить и стеречь родные морские границы обязан. Нынче новый град строится на Невских берегах. Говорят, из сплошных дворцов. Вот бы повидать, когда довелось! Перед отъездом домой от моего командира узнал я, что царь собрался туда сам перебраться со всей семьей и гвардией, чтобы сделать тот Санкт-Петербург32 стольным городом вместо Москвы! Быть тому граду не токмо столицей великой, а и главным морским портом российским, так кумекают умные люди.

– Вот так новость! – в один голос воскликнули старики, удивленно и с недоверием посмотрев на Кондрата.

Но спорить не стали, ибо и в эту подмосковную глубинку, затерявшуюся среди дремучих лесов и топких болот Дмитровского уезда, разные известия о славных делах великого всемилостивого государя царя Всея Руси Петра I доходили, хоть и с опозданием, но регулярно. Сам барин Плещеев, приезжая в поместье, делился новостями и слухами из Белокаменной, откуда только что прибыл отставной гвардеец …

Взяв себя в руки после волнующих воспоминаний, Кондрат продолжил тяжёлый рассказ о своём чудесном спасении после двойного опасного ранения. Лёжа в бинтах на госпитальной койке, он думал об очень многом. Ведь мог бы тогда не только убитым быть, что, конечно, печально и грустно, хотя за свою родную землю погибнуть в бою – честь и слава героям! Тут другое хуже всего! Будучи без сознания, истекающий от кровавых ран воин едва не оказался в плену у злого врага. Уж такого позора никому пережить не пожелал бы ни один русский человек, а тем более, петровский гвардеец!

– После битвы под Полтавой очухался я, Спаси, Христос, уже в дороге, под цоканье лошадиных копыт. Сам не помню, кто обмыл и переодел меня, кто перевязку сделал? Потому как долго находился в беспамятстве. Открываю глаза, вижу надо мной – небо, облака бегут ... Сначала услыхал, как рядом в повозке раненые стонут, а потом и солдатскую брань … Понял, что живой и, стало быть, среди своих, раз матерятся по-русски! За это всякий раз мыслями и молитвами благодарю барина и командира нашего эскадрона. Их благородие, хоть и сам серьёзные раны получил, а спохватился, куда ж это его спаситель-то подевался? Я, вишь, к поручику Василию Никитичу Татищеву, ближайшему государеву другу и сотоварищу, для охраны самим Петром Ликсеичем приставлен был. Спас, стало быть, меня за то, что я его от шведа собой закрыл. А так бы пришла моему барину смерть! Вот он и распорядился меня средь убитых и раненых на ратном поле разыскать. Нашли, слава Богу, ну, и погрузили в гошпитальный обоз. Вот так-то, бог спас… А вы, деды, уважьте, приходите вечерком к нам домой, покалякаем про войну и мирную жизнь подольше ... Пойду я, пора. Вон, уж и солнце на закат … Враз похолодало. Сапоги, вишь, малость промокли. Пока на плоту да в лодке плыл, ещё так-сяк, а уж, как-пёхом-то от овражка до вас подымался по мокрой скользкой глине, они и поддались. Слава богу, дом близко! А то, кто знает, дошёл бы, ай утоп где? Вон какой разлив … Ну, передохнул … – Поправив и отряхнув от табачка епанчу, сказал Кондратий. Затем надвинул плотнее на лоб треуголку и, перекинув через плечо дорожный мешок, направился напрямки к отчему дому.

– С богом, Кондраша! Брат-то твой поди-ка ещё на стройке. Допоздна, вишь, работают артелью. Дворы вокруг нового барского дома из камня- голыша да бута кладут. Добротные дворы получаются, загляденье! – сказал вослед Кондрату Скалкину дед Никифор, проявляя свою осведомлённость делами в имении барина Плещеева.

– Ну, бывайте! – служивый, оглянувшись, привычно приложил к треуголке два пальца правой руки, и, прихрамывая, пошагал дальше.

Знакомая деревенская тропинка напрямки повела его по подтаявшей за день и вновь начавшей леденеть снежной жиже в сторону добротной родительской избы, обновлённой за последние годы старшим братом Мефодием Егорычем, потомственным дмитровским печником и каменщиком – холопом барина Плещеева33. Вот уж и собаки друг за дружкой принялись лаять наперебой, сообщая о приближении чужака. Из подворотни первого дома вдруг выскочила кудлатая и голендявая34 псина, растопырив передние лапы и оскалив жёлтые зубы, она голосила с надрывным хрипом, пытаясь напасть на нежданного прохожего, пахнувшего сырой кожей, едким потом и табаком и чем-то ещё. Припадая узкой мордой к земле, то наскакивая, то ретируясь, она, наконец, проводила смелого нарушителя покоя за соседский дом. Победно задрав морду, самодовольно откинула пару-тройку раз задними лапами снег в сторону удаляющегося прочь Кондрата, а затем, обнюхивая его следы, всё ещё с вздыбившимся загривком, легкой и победной рысцой побежала к хозяйскому сараю.

Вечером в дом Скалкиных собрались соседи, мужики и бодрые старики, отпраздновать благополучное возвращение служивого.

А за своими отцами и дедами увязались и два шустрых пацанёнка, лет пяти-шести. То были закадычные дружки Степки – единственного сынка Мефодия Скалкина, – Тимошка Лебедев да Афонька Сурнов. Всю троицу строгий хозяин тут же загнал греться на печку. И они оттуда с интересом наблюдали за взрослой компанией, стараясь понять и запомнить сказанное, чтобы потом рассказать своим дружкам и увлечь их игрой в войнушку …

Мужики, как заведено по деревенской традиции, принесли с собой нехитрое угощение к общему столу. Вот уж и пареная репа появилась на столе и каравай ржаного хлеба, квашеная капуста, щедро посыпанная мелко нарезанным репчатым лучком, хозяйка – моложавая жена Мефодия, невысокая и справная баба, бережно обтирая зелёного цвета бутыль с медовухой, поставила её на середину стола и принесла кружки по числу гостей …

После радостных и бодрых приветствий да крепких объятий завязался задушевный разговор. Любопытно было знать односельчанам, как обстояли дела на полях сражений, как воевало Русское войско с ненавистным Карлой, как ухитрялись братушки – «дети Петровы», одолеть «свейские полчища» ...

Собрав на стол своё и, расставив принесённое мужиками угощение, как-то незаметно хозяюшка ушла в сторонку к печке и тихонько уселась за свою липовую прялку, украшенную замысловато вырезанным орнаментом с лучистым солнцем и бегущими по лесу оленями. Весело крутилось в её ловких руках веретено с пряслицем35, напевая свою привычную жужжащую песню, споро накручивалась ровная шерстяная нить, быстро делая веретено пузатым и забавным. Мальчишки, отогревшись на печке, раскраснелись в тепле, то и дело шепча что-то забавное на ухо друг-дружке и тихонько фыркая в ладошки от смеха они явно придумывали какие-то детские шалости …

– Оно ведь как, братцы, вон сколько лет у нас не было сил старинные земли новгородские возвернуть! Выхода к Балтийскому морю не было. Всё в своих руках швед держал. Вот и пробил час, поднял царь-батюшка войско против супостатов ... Да токмо шведы на то время шибко могучими оказались. Флот ихний, вишь, по всем северным морям хозяйничал, – разъяснял Кондрат собравшимся в тесной родительской избе.

– Слыхали, слыхали мы тута и про первую Нарвскую битву36, и про вторую. Сколь народу полегло! Вон, сам барин Плещеев сокрушался про своего сродника, погибшего при второй осаде крепости. А сам, глядь, после всего земельный надел его себе по наследству прибавил и живёт, барствует, – пояснил старый барский кучер Никифор Никонорыч, подмигнув своему сыну Антипу, сменившему его на службе у барина пару лет назад.

– И как же так вышло, что в первый-то случай во много раз большее наше войско не осилило того самого шведа? – недоумённо спросил Лука Силыч Лебедев, по примеру друга, тоже посмотрев на единственного сына, широкоплечего и самого высокого в округе мужика – кузнеца Филиппа, словно ожидая от него поддержки …

Филиппу Лукичу Лебедеву, судя по одобрительному кивку, столь каверзный вопрос понравился. И мужики все дружно уставились на Кондратия Скалкина, ожидая ответа.

– Правда твоя, дед Лука! На первый раз взять «крепкий орешек» Нарву мы не сподобились. Не было, вишь, у нас в тот раз к тому потребных умений, а у наших господ-офицеров опыта подходящего … Да и пороха не хватало, и ядер для пушек. Бестолковая была самая первая осада Нарвы, хоть и сам Царь, в ту пору капитан Пётр Михайлов37, с поручиком Александром Меншиковым бомбардирской ротой командовали! – вспоминал Кондратий, раскуривая трубку. – А тут ещё шведский Карла самолично на Россию попёр. Когда его войско в десять тысяч штыков, как стая коршунов, на наши позиции налетела, дворяне-ополченцы в панику ударились, да и отступили. Большинство иноземных офицеров, которые у нашего Царя-батюшки на службе были, с командующим заодно, враз в плен сдались. Одни мы – ребята из Преображенского, Семеновского да Лефортовского полков не дрогнули и стояли до последнего, хоть и по колено в крови. Жалко, что наших гвардейцев маловато было. Не сумели мы, как следовало, решить исход первого сражения, – склонив голову, Кондратий утёр слезу … – Ну, да что теперь о том речи весть? Зато в другой раз целых три крепости вместе с Нарвой38 во славу России отвоевали!