Дневник одного класса

Людмила Крагель

Дневник одного класса

Глава 1

Они пришли

Сегодня ко мне пришли двадцать три человека ростом примерно метр с кепкой.

С бантиками, галстуками, огромными букетами и портфелями, которые весили почти столько же, сколько их владельцы.

Некоторые смотрели на меня с доверием.

Некоторые – с подозрением.

Один мальчик смотрел так, будто уже понял, что назад дороги нет.

– Здравствуйте, дети! – бодро сказала я.

– А вы наша учительница? – уточнила девочка с двумя белыми бантами.

– Да.

– А навсегда?

Это был сложный вопрос для девяти утра.

В первом классе дети ещё не умеют притворяться.

Если им страшно – они плачут.

Если им интересно – они спрашивают.

Если им что-то не нравится – об этом знает весь класс.

Один мальчик сразу предупредил:

– Я читать умею, но не люблю.

Другой честно сообщил:

– Я писать буду медленно. Очень. Чтобы красиво.

А девочка на первой парте подняла руку и серьёзно спросила:

– А если я захочу домой, вы меня отпустите?

Пока я вдохновенно рассказывала, что такое школа, зачем нужен дневник и почему нельзя есть пластилин, в классе вдруг стало подозрительно тихо.

Я осторожно прошла между рядами. На третьей парте лежал Искандер. Не сидел.

Не задумался.

А именно лежал. Щёчкой на тетради. Ресницы – на полстраницы.

– Искандер… – тихо позвала я.

Ноль реакции.

Сосед по парте шёпотом доложил:

– Он в садике тоже иногда засыпал.

Класс оживился.

– Он устал от знаний!

– Ему тяжело быть самым маленьким!

– Он, наверное, встал в пять утра!

Я осторожно коснулась его плеча.

Искандер открыл глаза, посмотрел на меня совершенно ясным взглядом и спросил:

– Уже каникулы?

Класс взорвался смехом.

– Нет, – ответила я. – Это только начало.

Он подумал, кивнул и честно сказал:

– Тогда можно я ещё чуть-чуть полежу?

И вот в этот момент я поняла: этот учебный год будет долгим.

Очень долгим.

Потому что если в первый день у нас уже есть человек, который пытается ускорить каникулы – значит, скучно точно не будет. А Искандер с того дня стал главным специалистом по внезапному «режиму энергосбережения».

И самым маленьким, но совсем не самым тихим учеником нашего первого класса.

Глава 2

Искандер

Иногда дети приходят в школу не с портфелем, а с целым характером.

С таким – что сначала не знаешь, где у него кнопка «выключить», а потом понимаешь – её просто нет.

Когда-то давно я учила его отца.

Того самого – вихрастого, непоседливого мальчишку с последней парты.

И вот однажды он сам встал у меня на пороге – уже взрослый, серьёзный, с морщинками у глаз. Рядом – маленький сын, насупленный, с огромным рюкзаком за спиной.

– Людмила Николаевна, – сказал папа сразу, – он непростой ребёнок. Он с характером.

Я улыбнулась:

– Ладно. Разберёмся.

Сколько раз я это говорила в жизни…

Каждый раз уверенно.

И каждый раз – как в первый.

Трудовые будни начались буквально с первых дней.

И характер проявился сразу.

Искандер был своевольный. Не злой – нет. Просто… привыкший, что мир крутится вокруг него.

Видно было – единственный внук. Любимчик.

Бабушка с дедушкой его обожали, баловали, исполняли любое «хочу».

Никаких «нельзя».

Никаких «подожди».

А тут – школа.

Тридцать человек.

Один учитель.

И правила.

Подними руку.

Сиди тихо.

Подожди очередь.

Нельзя бегать.

Нельзя кричать.

Для него это была чужая планета.

Ему было всего шесть.

Остальным – по семь.

Эта разница вроде бы смешная, а на самом деле – целая пропасть.

Он уставал быстрее всех.

К третьему уроку глаза стекленели, плечи опускались, карандаш выпадал из рук.

А потом… слёзы.

Сначала тихо.

Потом навзрыд.

– Я хочу домой…

– Отпусти меня домой…

Так по-детски, так отчаянно, что сердце сжималось.

Иногда он просто клал голову на парту и плакал.

Не капризно.

А от усталости.

Будто мир оказался слишком большим.

Я гладила его по спине, уговаривала, поила водой, выводила в коридор «подышать».

Но были дни, когда ему становилось особенно обидно.

Тогда он поднимал на меня мокрые глаза и вдруг спрашивал:

– Ты меня любишь?

Я сначала даже терялась.

– Искандер, к учителю надо обращаться на «вы»…

Но он не слышал.

Слёзы размазывал кулаками по щекам и почти кричал:

– Люби меня! Люби меня!

И в этот момент он был не ученик.

Не «трудный ребёнок».

А просто маленький испуганный мальчик.

Я вдруг поняла.

Наверное, дома, когда он плакал, бабушка обнимала его и говорила:

«Люблю тебя. Не плачь».

Вот он и ждал тех же слов.

Тех же волшебных.

И мне приходилось говорить.

Тихо, почти шёпотом:

– Люблю тебя, люблю… Не плачь. Всё хорошо.

Он подходил вплотную, утыкался лбом мне в плечо.

Я вытирала ему слёзы платком.

И только тогда он успокаивался.

Возвращался за парту.

Садился.

Будто ничего и не было.

Иногда я смотрела на него и думала:

сколько же в детях хрупкости.

Мы, взрослые, видим «характер», «упрямство», «невоспитанность».

А там – просто усталость.

Страх.

И отчаянная потребность, чтобы кто-то сказал:

«Я рядом. Я тебя люблю».

Прошёл год.

Он подрос, окреп, стал смелее, реже плакал.

Но до сих пор, когда вспоминаю его маленькую фигурку у доски и эти заплаканные глаза, внутри что-то щемит.

Иногда учитель – это не про уроки.

Иногда учитель – это просто человек, который в нужный момент должен сказать чужому ребёнку:

– Люблю. Не плачь.

И этого оказывается достаточно.

Глава 3

Первый урок физкультуры

Первый урок физкультуры в первом классе – это не спорт.

Это серьёзное испытание на выносливость учителя.

По расписанию физкультура была вторым уроком. На перемене дети достали из пакетов спортивную форму. Она блистала новизной.

– У меня костюм из торгового центра! – гордо сообщил Мирон, расправляя плечи.

– А у меня с тремя полосками! – перебил его Ерасыл. – Настоящими!

– А у меня кроссовки светятся! – София демонстративно топнула ногой, и подошва радостно замигала, как новогодняя гирлянда.

Искандер молча стоял в стороне. На нём был костюм, в котором он слегка утопал. Рукава начинались где-то у локтей, а заканчивались примерно на уровне ладони.

– Мне на вырост, – спокойно пояснил он. – До одиннадцатого класса.

Переодевание началось бодро. Закончилось… не сразу.

– А у меня шнурок убежал!

– А у меня молния зажевала кофту!

– А у меня левый кроссовок не хочет быть левым!

Через пять минут стало понятно: половина класса умеет бегать, но не умеет завязывать шнурки.

Я пока была ещё спокойна.

– Ногу сюда. Нет, не так. Это не бантик, это морской узел.

Я методично завязывала шнурки каждому по очереди. Потом застёгивала замочки. Потом искала потерянные носки.

Наконец, все одеты.

– Встали парами!

Дети начали выбирать друзей.

– Я с ним не буду, он толкается!

– А я хочу с Софией, у неё кроссовки светятся!

Через десять минут пары были сформированы. Примерно.

Пошли в спортзал. Шли гордо, как олимпийская сборная.

В спортзале началось новое испытание.

– Строимся по росту!

Это задание оказалось философским. Каждый считал себя средним.

– Я не маленький!

– Я не большой!

– А почему Искандер опять последний?

Искандер стоял в конце строя и выглядел так, будто его туда поставили специально для симметрии.

– Рассчитайтесь по порядку!

– Первый!

– Второй!

– Третий!

Счёт продвигался медленно, но уверенно. Дети путались, начинали заново.

Наконец очередь дошла до Искандера.

Он расправил плечи, глубоко вдохнул и торжественно произнёс:

– Расчёт окончен!

И в этот момент прозвенел звонок.

Звонок прозвенел так бодро, будто всё это было спланировано.

В зале повисла тишина.

– В смысле?.. – первым очнулся Мирон.

– Мы даже не побегали!

– А в кошки-мышки?!

– Я только разогрелся! – возмутился Нурсултан, который всё это время стоял.

Искандер философски заметил:

– Я же говорил, можно было ещё чуть-чуть полежать.

Деваться было некуда. Строй распался, и процесс пошёл в обратную сторону.

Снова раздевалка.

– Где мой второй носок?

– Это не моя кофта!

– А кто надел мою футболку задом наперёд?

Переодевание заняло ровно столько же времени, сколько и первый этап.

Когда дети наконец вернулись в класс, урок физкультуры официально закончился.

– Это была разминка, – серьёзно подвёл итог Мирон.

– Разминка чего? – спросила София.

– Терпения, – ответил Искандер.

И вот тогда я поняла:

в первом классе даже физкультура – это тренировка.

Правда, не мышц.

А организованности.

И она у нас ещё в стадии формирования.

Глава 4

Последний выпуск

Это мой последний выпуск.

Десятый по счёту.

Иногда я сижу за учительским столом, смотрю на журнал и считаю, как бухгалтер.

Десять выпусков…

Десять на четыре – сорок.

Ровно такой стаж будет у меня через два года, когда я торжественно уйду на пенсию. Если, конечно, доживу.

И дело даже не в возрасте.

Хотя колени уже намекают.

Просто подбор детей… получился особенно «удачный».

Все как по заказу: подвижные, шумные, крикливые, энергичные.

Если их выпустить в поле – они, наверное, за час смогут вспахать гектар без техники.

Тишина в классе для них – подозрительное явление.

Если тихо, значит, точно что-то ломают.

Вот и сегодня.

Возвращаемся из столовой. Я мечтаю только об одном – пять минут тишины.

Открываю дверь класса…

И замираю.

Картина маслом.

На последних партах все стулья лежат на полу.

Не один. Не два.

Все.

Как будто здесь прошёл маленький ураган по фамилии «2 Г».

– Та-а-ак… – говорю я тем самым голосом, от которого у нормальных детей начинается совесть.

– Кто это сделал?

Мальчики дружно показывают пальцем друг на друга.

– Это он!

– Нет, это он!

– Я вообще не трогал!

– Это случайно!

Правду искать – всё равно что расследовать детектив.

Наконец выяснилось: Мишка.

Оказывается, он таким образом решил… отомстить Марку.

За что?

Никто не знает.

Даже сам Мишка толком не объяснил.

– Просто… – говорит, – я разозлился.

– А стулья-то в чём виноваты?

Молчит.

Стулья, бедные, лежат, как павшие бойцы.

Только мы начали поднимать мебель и восстанавливать порядок, как с задней парты раздаётся крик.

Причём такой, будто началась как минимум эвакуация школы.

– БЛИИИН!!!

Это Искандер.

Я подлетаю:

– Что случилось?!

А он скачет по классу на одной ноге и орёт:

– Она на меня напала! НАПАЛА!

– Кто?!

– МЫШКА!!!

Дети уже начинают хохотать.

Оказалось, уборщица, тётя Света, устала воевать с местными мышами и подсунула под батарею липучку-мышеловку.

Потому что мыши у нас действительно обнаглели – ходят по классу пешком, как хозяева.

Искандер каким-то образом влез прямо в эту липучку.

Причём вместе с добычей.

К ботинку намертво приклеилась ловушка…

с дохлой мышкой.

Искандер носится по классу, как ракета:

– Снимите! Снимите её! Она за мной бежит!

– Искандер, это ты за ней бежишь! – кричат дети, уже рыдая от смеха.

Он трясёт ногой, мышеловка болтается, мышка описывает круги – зрелище, честно говоря, незабываемое.

Я пытаюсь сохранять педагогическое лицо.

Но внутри всё: «только не смейся, только не смейся… ты же учитель…»

В итоге мы втроём держали его ботинок, отдирали эту липучку, как пластырь.

Искандер чуть не плакал.

Дети лежали на партах.

Я тоже сдалась.

Смеялись уже все.

Даже Искандер потом.

– Это что получается, – сказал Марк, – ставили мышеловку на мышку… а поймали Искандера.

И я вдруг поймала себя на мысли:

да, тяжёлые они.

Шумные.

Невыносимые.

Но как же без них будет тихо.

Слишком тихо.

Наверное, когда уйду на пенсию, буду скучать даже по летающим стульям…

и по Искандеру, который умудрился пойматься в мышеловку вместо мыши.

Потому что это и есть моя жизнь.

Сорок лет.

И ни одного скучного дня.

Глава 5

Жалко зиму

Шла Масленичная неделя – шумная, вкусная, с блинами, вареньем и обязательными разговорами о том, что весна уже на пороге.

На уроке рисования я вдохновенно рассказывала детям про старинный обряд – сжигание чучела зимы.

– В конце недели, – начала я таинственным голосом, – люди мастерят большое соломенное чучело. Надевают на него старую юбку, платок, иногда рисуют лицо. Ставят на площади или у реки. Вокруг водят хороводы, поют песни, угощаются блинами. А потом…

Дети замерли.

– А потом чучело поджигают!

Я живописала, как пламя поднимается вверх, как искры летят в небо, как все кричат: «Прощай, зима!», как вместе с огнём уходит холод, метели и тёмные вечера. Пепел иногда развеивают по полю – «на хороший урожай».

– Мы тоже были на речке! – закричал Мишка.

– И я видела! Оно горело большое-большое! – добавила Адели.

– А почему не сжигают весну? – деловито спросил Мирон.

– Или лето? – подхватила Мия.

Начался град вопросов.

– Потому что весну встречают, а не провожают, – объяснила я.

– А если весна будет холодная? – не унимался Хасан.

– Тогда мы её просто… попросим быть потеплее, – дипломатично ответила я.

Постепенно разговор стих. Класс погрузился в рабочую тишину.

Дети с усердием рисовали чучело. Кто-то выводил огромный костёр алыми и оранжевыми штрихами. Кто-то старательно прорисовывал соломинки. У некоторых чучело получалось весёлым, почти улыбающимся. У других – величественным, как настоящая королева зимы в сарафане.

Карандаши шуршали. Краски пахли гуашью.

И вдруг в этой тишине раздался тихий всхлип.

Я насторожилась.

– Что случилось? Кто плачет?

Дети обернулись.

– Это Мирослава…

Я подошла к её парте. На листе аккуратно было нарисовано чучело – с голубыми глазами и снежинками вокруг.

– Почему ты плачешь, Мирослава?

Девочка всхлипнула:

– Мне зиму жалко…

Кто-то тихонько хихикнул.

– Да это же неправда! Это понарошку! – уверенно сказала София.

– Это же чучело! – засмеялся Мирон.

– Всё равно жалко… – уже почти рыдала Мирослава. – Она же старалась… снег делала… Новый год…

В классе стало неловко тихо.

И тут вдруг Сабыржан поднял руку:

– А давайте не будем её сжигать.

– Как это? – удивились дети.

– Давайте нарисуем, что она не сгорела, а превратилась в облачко. И улетела отдыхать до следующего года.

Мирон задумался:

– Точно! Она просто уезжает в отпуск!

– В Антарктиду! – крикнул кто-то с последней парты.

Смех прокатился по классу. Даже Мирослава улыбнулась сквозь слёзы.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда сегодня у нас не сожжение, а… торжественные проводы зимы в отпуск.

И на рисунках вместо грустного огня появились облака, снежинки с чемоданами и даже самолёт с надписью «До декабря!».

А Мирослава аккуратно дорисовала своей зиме солнечные очки и маленький билет в один конец.

Так мы в тот день никого не сжигали.

Мы просто научились провожать – с благодарностью.