Эхо стали в колыбели заката

Напротив меня, вальяжно откинувшись на спинку резного стула, сидел герцог Вальмонт. Его холеные руки с массивными перстнями покоились на скатерти, и он с легкой, почти отеческой улыбкой наблюдал за тем, как слуги разливают вино. В моей памяти эти руки через неделю будут судорожно сжимать рукоять кинжала, направленного в спину моего отца. Рядом с ним расположился кардинал Сарто – человек, чья вера была лишь ширмой для бездонной жадности. Именно он благословит «очистительное пламя» врага, называя гибель миллионов божественным промыслом. Здесь были все: предатели, трусы, недальновидные глупцы и те, кто просто решил, что новая власть предложит условия получше. Я должен был делить с ними хлеб, зная, что этот ужин – лишь прелюдия к кровавой жатве.

Серебряные приборы звякали о тончайший фарфор, создавая призрачный ритм, напоминающий мне стук копыт кавалерии пустотников. Я заставил себя взять нож и отрезать кусок нежной оленины, хотя вкус еды казался мне древесной стружкой.

– Наш юный Аллерт сегодня выглядит так, будто увидел привидение в зеркале, – раздался вкрадчивый голос Вальмонта. – Неужели суровость дворцовых стен начала тяготить вашу свободолюбивую натуру, мой дорогой мальчик?

Я поднял взгляд. Его глаза, холодные и серые, как балтийская сталь, изучали меня с опасным любопытством. Хищник почуял перемену в жертве. В прошлой жизни я бы отшутился, бросил бы какую-нибудь дерзкую фразу о прелестях ночной жизни города, но сейчас каждое слово имело вес золотого слитка на весах судьбы.

– Я просто размышлял о границах, герцог, – ответил я, глядя прямо ему в зрачки. – О том, как легко они стираются, когда за ними перестают следить. И о том, что происходит с теми, кто считает, что стены будут стоять вечно только потому, что они построены из камня.

Сарто тонко улыбнулся, пригубив вино. Его улыбка была похожа на шрам.

– Стены империи держатся не на камне, сын мой, а на вере и незыблемости традиций. Пока мы верны своим клятвам, ни одна тень не посмеет пересечь наш порог.

«Твои клятвы уже проданы», – подумал я, но вслух произнес другое.

– Вера – прекрасный щит, кардинал, но она плохо останавливает арбалетный болт. К тому же, если тень уже внутри дома, стены становятся не защитой, а западней. Вы не замечали, как странно пахнет воздух в последнее время? Сладковатый запах, как от залежалого зерна, которое вот-вот вспыхнет само по себе.

Разговор за столом на мгновение затих. Моя метафора была слишком прозрачной для тех, кто уже начал готовить костры для этой империи. Октавий, сидевший по правую руку от герцога, нервно поправил воротник. Он был слабым звеном в этой цепи, инструментом, который сломается первым. Я видел, как на его лбу выступила мелкая испарина. В этой реальности он еще не знал, что я знаю. Но мой новый тон, моя манера держать спину и эта ледяная уверенность в голосе пугали их больше, чем открытая угроза.

Ужин продолжался, превращаясь в изощренную пытку. Каждое блюдо, подаваемое слугами, казалось мне символом очередной утраченной возможности. Фазаны в меду – это не выплаченное жалование пограничным отрядам. Редкие вина из южных провинций – это отсутствие магических линз в оборонительных башнях. Они проедали будущее этой страны здесь и сейчас, ведя светские беседы о поэзии и новых фасонах плащей, в то время как время неумолимо утекало сквозь их пальцы, подобно песку в разбитых часах.

Я наблюдал за Вальмонтом. Он был виртуозом. Он умудрялся льстить кардиналу, одновременно подмигивая молодой графине и подавая знаки своим шпионам среди прислуги. В его понимании он был архитектором нового порядка, человеком, который выведет империю из стагнации через очистительный хаос. Он не понимал одного: пустотники не заключают союзов. Они просто поглощают всё, до чего могут дотянуться. Герцог считал себя игроком, но на самом деле он был лишь первой костью в домино, которое вот-вот начнет падать.

– Вы заговорили о запахе гари, Аллерт, – Вальмонт снова обратился ко мне, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки. – Скажите, это просто юношеская меланхолия или у вас есть конкретные причины для беспокойства? Возможно, вам стоит поделиться своими страхами с советом?

Это была ловушка. Если я начну рассказывать о видениях или предчувствиях, меня объявят сумасшедшим или, что еще хуже, одержимым, и закроют в самой высокой башне до прихода врага. В прошлый раз я именно так и поступил – я кричал о катастрофе, я умолял отца выслушать меня. Итогом стал домашний арест и позор.

– Страхи? Нет, герцог. У меня нет страхов. У меня есть только наблюдения. Наблюдения за тем, как ржавчина покрывает парадное оружие наших гвардейцев. Как чиновники в казначействе начинают путать свои карманы с государственными. Это не магия, это математика. А математика всегда приводит к результату, нравится он нам или нет.

Я поднял свой бокал, салютуя присутствующим.

– Я пью за ясность зрения. За то, чтобы мы увидели врага раньше, чем он перережет нам горло. И за то, чтобы наше гостеприимство сегодня не стало поводом для нашей казни завтра.

Я осушил бокал до дна и резко встал. Стул с сухим треском отодвинулся по мраморному полу.

– Прошу меня извинить. Вино сегодня слишком отдает металлом. Видимо, кубки плохо вымыли после последнего торжества.

Я уходил, не оборачиваясь, но кожей чувствовал, как их взгляды буравят мою спину. В зале воцарилась тяжелая, липкая тишина, которую не решался нарушить даже звон столового серебра. Я вышел на балкон, ведущий в сад, и жадно глотнул прохладный ночной воздух. Руки все еще дрожали, но теперь это была дрожь предвкушения.

Этот ужин подтвердил мои худшие опасения: они не просто слепы, они активно выкалывают себе глаза, чтобы не видеть надвигающейся бури. Вальмонт уже принял решение. Сарто уже подготовил свои молитвы за упокой империи. У меня не было союзников среди «верхушки». Единственный способ спасти это здание – это снести его часть до того, как огонь охватит всё строение.

Я смотрел на темные силуэты деревьев внизу. Там, в тени, уже прятались мои настоящие палачи – те, кого я завтра начну собирать под свои знамена. Ужин с «официальными» палачами закончился. Начиналась работа с теми, кто готов убивать не за золото, а за право просто дышать в этом городе.

Сзади послышались тихие шаги. Я не оборачивался, зная этот ритм. Это была Лианна, племянница Вальмонта и единственное существо в этом гнезде гадюк, чье сердце еще не превратилось в кусок льда. В той жизни мы погибли вместе, пытаясь защитить библиотеку от пламени. В этой жизни я не мог позволить ей подойти слишком близко. Любовь – это уязвимость, которую я не мог себе позволить в ближайшие семь дней.

– Аллерт, – ее голос был тихим, как шелест травы. – Что с тобой происходит? Ты кажешься… другим. Словно ты ушел куда-то очень далеко и вернулся кем-то чужим. Мой дядя напуган, хотя и пытается скрыть это за шутками.

Я медленно повернулся. В лунном свете она выглядела хрупкой и нереальной, как видение из другого мира.

– Я просто проснулся, Лианна. И увидел, что солнце заходит слишком быстро. Иди внутрь. Там тепло, там вино и музыка. Наслаждайся этим вечером, потому что он – один из последних, когда мы можем позволить себе роскошь не думать о смерти.

Я прошел мимо нее, намеренно не коснувшись ее руки. Каждый мой жест теперь был частью стратегии. Память о ее смерти была тем свинцом, который я должен был выплавить в сталь своей воли. Ужин закончился, и теперь я точно знал: чтобы спасти империю, мне придется уничтожить всё, что эти люди считали ценным. И начать придется с их уверенности в собственной безнаказанности. Завтра «Золотая нимфа» войдет в порт, и я буду там, чтобы встретить ее не с цветами, а с факелом. Эхо стали становилось всё громче, и оно уже не оставляло места для нежных слов или долгих прощаний. Наступала ночь, которая станет началом моего долгого пути сквозь колыбель заката к тому единственному рассвету, который мне еще предстояло отвоевать у самой вечности.

Глава 4: Острые углы этикета

Утренний свет прорезал тяжелые гардины моей опочивальни, словно клинок палача, холодный и беспощадный. Я не спал – я ждал. Каждый удар маятника в углу комнаты отзывался в моем сознании грохотом осадных орудий, которые, как я знал, уже начали свой путь из темных пустошей к границам нашего благословенного края. Этикет империи был похож на застывшую смолу: он сковывал движения, мешал дышать, но именно в его вязкой среде мне предстояло нанести первый удар по невидимым нитям заговора. В мире, где за неверный наклон головы могли лишить титула, а за двусмысленную метафору – жизни, слово становилось опаснее кавалерийского пика.

Я позволил слугам облачить меня в камзол цвета полночной лазури, расшитый серебряными нитями, которые складывались в герб дома бастардов – переломленную стрелу. Ирония судьбы: символ моей неполноценности теперь должен был стать символом моей скрытой силы. Пока мои пальцы привычно проверяли надежность потайного кармана, где лежал флакон с концентрированным антидотом, я репетировал свою партию. Сегодняшний малый совет у императора не был местом для битвы на мечах, но он был идеальной площадкой для битвы на нервах.

Коридоры дворца встретили меня привычным шепотом и шорохом шелка. Каждое «доброе утро, ваша светлость», брошенное мимоходом придворными, ощущалось мною как проверка на прочность. Они искали в моем взгляде прежнюю пустоту, следы вчерашнего хмеля или привычную меланхолию человека, не имеющего права на трон. Но я нес в себе холод семилетней войны, и этот холод, казалось, кристаллизовал воздух вокруг меня. Я шел, глядя сквозь людей, видя не их улыбки, а то, как эти улыбки сползают с их лиц, когда пламя хаоса начинает лизать подолы их роскошных одежд.

Перед входом в Янтарный зал я столкнулся с леди Элоизой, главной фрейлиной императрицы и, по совместительству, лучшим осведомителем герцога Вальмонта. Она была воплощением острого угла этикета: безупречная осанка, веер, порхающий в руках, словно крылья тропической бабочки, и взгляд, способный заморозить кипящую воду.

– Аллерт, мой дорогой, вы сегодня пугающе пунктуальны, – пропела она, приседая в идеальном реверансе, который был призван подчеркнуть её превосходство. – Говорят, вчера вы были весьма… порывисты за ужином. Вальмонт обеспокоен вашим здоровьем.

Я остановился, глядя на её тонкую шею. В будущем, которое я пытался стереть, на этой шее будет красоваться ожерелье из пальцев павших защитников Эйдолона – подарок от её новых хозяев из Пустоты. От этой мысли в желудке шевельнулась холодная ярость, но я заставил себя улыбнуться той самой кривой улыбкой, которую они ожидали.

– Передайте герцогу, Элоиза, что мое здоровье – единственная вещь в этом дворце, которая еще не подверглась коррозии. И скажите ему, что пунктуальность – это вежливость королей, а для бастардов это единственный способ не опоздать к собственному забвению.

Веер замер. Тонкая трещина пробежала по её маске вежливости. Я не дал ей опомниться и вошел в зал, где уже собрались те, кто считал себя вершителями судеб.

Зал пах озоном и старой бумагой. Магические светильники мерцали неровно – еще один признак истощения накопителей, который никто не хотел замечать. В центре, за круглым столом из сапфирового стекла, сидел мой отец, император Эдриан III. Его лицо казалось высеченным из серого гранита, а под глазами залегли тени такой густоты, что казалось, будто сама Тень уже начала поглощать его изнутри.

– Мы обсуждаем поставки зерна в северные провинции, Аллерт, – произнес он, не поднимая головы. – Садись и слушай. Твое мнение здесь не требуется, но твое присутствие необходимо для протокола.

Вальмонт, сидевший по правую руку от императора, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Он был мастером подтекста. Каждое его предложение о «перераспределении ресурсов» звучало как благо для империи, но я видел скрытую схему: он уводил продовольствие из крепостей, которые первыми примут удар, и концентрировал его на складах, которые позже будут сданы врагу без боя.

– Я полагаю, – начал Вальмонт, поглаживая край стола, – что в условиях некоторой… нестабильности на границах, нам стоит ослабить гарнизоны в Каменном Пределе. Это позволит сэкономить средства для укрепления столичных стен. Этикет нашей безопасности требует концентрации сил в сердце империи, а не на её огрубевших конечностях.

Это был идеальный «острый угол». Формально он был прав: столица – приоритет. Но фактически это было приглашение к резне. В прошлый раз совет одобрил это решение за десять минут.

– Острые углы этикета часто скрывают ловушки для тех, кто ходит в темноте, – произнес я, нарушая священную тишину совета.

Император медленно поднял глаза. Кардинал Сарто перекрестился, словно я только что произнес богохульство. Вальмонт лишь приподнял бровь, демонстрируя бесконечное терпение.

– Аллерт, мы заняты делом, – устало сказал отец. – Твои метафоры здесь неуместны.

– Мои метафоры неуместны только в том случае, если мы сидим на пиру, а не на военном совете, – я встал, чувствуя, как взгляды присутствующих превращаются в ледяные иглы. – Вы говорите об экономии, герцог? Давайте поговорим о математике предательства. Ослабление Каменного Предела не сэкономит золото. Оно превратит это золото в пепел, когда враг пройдет сквозь открытые ворота и сожжет те самые поля, урожай с которых вы так заботливо пытаетесь перераспределить. Этикет требует, чтобы мы защищали границы, а не подставляли шею под топор, называя это стратегическим маневром.

Вальмонт рассмеялся – тихо, сухо, как шелест опавших листьев.

– Наш бастард вообразил себя стратегом? Какая трогательная перемена ролей. Скажите, Аллерт, откуда в вас эта внезапная страсть к фортификации? Уж не в объятиях ли портовых девок вы услышали эти «мудрые» мысли?

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но не от стыда, а от концентрации силы. Я подошел к столу и уперся руками в его холодную поверхность, глядя прямо в глаза Вальмонту.

– Я услышал их в тишине ваших недомолвок, герцог. И в том, как вы избегаете смотреть на карту северных перевалов. Этикет велит мне молчать, но долг крови велит мне кричать. Если сегодня мы отдадим приказ об отводе войск, через неделю мы будем обсуждать условия капитуляции под аккомпанемент горящих крыш Эйдолона.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит магическое пламя в лампах. Император Эдриан смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. В его взгляде промелькнула искра – не согласия, но сомнения. А сомнение – это уже победа в мире, где царит слепая уверенность.

– Довольно, – голос отца был тихим, но в нем прозвучал старый гром. – Аллерт, ты забываешься. Твои слова граничат с изменой.

– Измена – это молчание, когда видишь пропасть перед ногами правителя, – ответил я, выпрямляясь. – Я ухожу, потому что этикет не позволяет мне присутствовать при самоубийстве моей страны. Но помните: когда сталь начнет звенеть не в учебных залах, а в ваших спальнях, не говорите, что эхо не предупреждало вас.

Я развернулся и вышел, не дожидаясь формального разрешения. Это был огромный риск. Я только что поставил на кон свою жизнь, открыто бросив вызов самому могущественному человеку в империи после отца. Но мне нужно было встряхнуть это болото. Мне нужно было, чтобы Вальмонт начал нервничать, чтобы он начал совершать ошибки, пытаясь устранить «внезапно прозревшего» бастарда.

Выйдя из зала, я почувствовал, как пот течет по спине. Воздух в коридоре казался невероятно свежим. Я знал, что теперь за каждым моим шагом будут следить не просто из любопытства, а с целью уничтожения. Но именно этого я и добивался. Острые углы этикета были срезаны, обнажив сырое мясо реальности.

Я направился в библиотеку, зная, что Вальмонт скоро пришлет своих ищеек. Мне нужно было создать видимость того, что я ищу доказательства, копаюсь в старых документах, чтобы отвлечь их от моих настоящих действий в нижнем городе. Каждый мой шаг теперь был танцем на лезвии бритвы. Этикет требовал изящества, но ситуация требовала жестокости.

Проходя мимо зеркальной галереи, я мельком увидел свое отражение. На фоне золоченой лепнины и хрусталя я выглядел как чужеродный элемент – темное пятно на ярком гобелене. И это было правильно. Чтобы спасти мир от заката, нужно самому стать частью ночи.

Я знал, что мой выпад на совете вызовет цепную реакцию. Завтра Вальмонт попытается изолировать меня или скомпрометировать. Он будет действовать тонко, используя те самые острые углы этикета, о которых мы говорили. Но он не учитывал одного: я уже прожил этот сценарий. Я знал все его ходы наперед. Его «неожиданные» маневры были для меня прочитанной книгой с вырванным финалом.

Сидя в тишине библиотеки среди запаха пыли и вечности, я осознал: первая трещина в их монолитной уверенности появилась. Теперь нужно было бить по ней, пока она не превратилась в разлом. Эхо стали в моей душе становилось всё громче, заглушая музыку дворцовых фонтанов и фальшивый смех придворных. Игра в вежливость закончилась. Начиналась игра на выживание, где единственным правилом было отсутствие правил, а единственным этикетом – острая сталь, приставленная к горлу предательства.

Я взял с полки древний трактат по хрономантии, даже не глядя на название. Это была лишь ширма. Мои мысли были далеко – там, где в порту уже бросали швартовы матросы «Золотой нимфы». Время этикета истекло. Пришло время пепла. И если для спасения империи мне нужно было стать самым невоспитанным человеком в истории, я готов был сжечь все учебники хорошего тона в костре этой войны.

Углы были слишком острыми, и я решил их просто сломать. Один за другим. Пока империя не станет достаточно гибкой, чтобы увернуться от удара судьбы, или пока я не погибну под обломками собственного безрассудства. Но даже в смерти я буду знать, что не промолчал в тот миг, когда тишина была равносильна казни.

Глава 5: Тени в зеркальной зале

Зеркальная зала была архитектурным капризом моего прадеда, местом, где свет превращался в бесконечное количество ловушек для зрения. Тысячи серебряных панелей, отполированных до состояния жидкого металла, покрывали стены и потолок, отражая малейшее движение, каждый блик свечи, каждое мимолетное выражение лица. В этой зале невозможно было спрятаться, и в то же время здесь было легче всего исчезнуть. Именно сюда я направился после скандала на совете, зная, что Вальмонт и его прихвостни не упустят возможности проследить за «обезумевшим» бастардом. Я шел по залу, и тысячи моих отражений шли рядом со мной – тысячи Аллертов, бледных, решительных и несущих в себе груз будущего, которого еще не случилось.

Воздух здесь всегда был прохладным, но сегодня в нем чувствовалось нечто иное – тонкий, едва уловимый запах озона, предвестник магического вмешательства. В прошлой жизни я проходил через этот зал сотни раз, любуясь собственной юностью и дорогими тканями своих одежд. Теперь же я смотрел на зеркала как на стратегическую поверхность. Я знал, что за некоторыми из панелей скрываются потайные ходы, а за другими – шпионские ниши, через которые гвардия следила за гостями. Но была и еще одна тайна, о которой я узнал лишь в последние дни осады Эйдолона: Зеркальная зала была настроена на резонанс с магическим фоном дворца. Если где-то внутри гвардии зрело предательство, зеркала должны были показать искажения.

Я остановился в самом центре, там, где отражения сходились в одну точку, образуя бесконечный коридор из фигур. Я закрыл глаза и сосредоточился. Мой разум, закаленный в боях и лишениях будущего, начал прощупывать пространство вокруг. Магия этого мира была похожа на тонкие нити, пронизывающие реальность, и сейчас эти нити были натянуты до предела. Я почувствовал присутствие. Это не был шорох одежды или звук шагов – это было само смещение теней. Кто-то находился здесь, в этом стерильном пространстве чистоты и правды, и этот кто-то не хотел быть увиденным.

– Выходите из углов, Октавий, – произнес я негромко, но мой голос, многократно усиленный акустикой зала, прозвучал подобно грому. – Ваша маскировка так же прозрачна, как ваша верность империи. Я вижу ваше отражение в тринадцатом зеркале слева, и оно выглядит крайне неприглядно.

Тень зашевелилась. Одна из зеркальных панелей, казавшаяся монолитной, плавно отошла в сторону, и из темноты ниши вышел советник Октавий. Его лицо, обычно маслянистое и самодовольное, сейчас было искажено смесью страха и плохо скрываемой ненависти. В руках он сжимал небольшой амулет, испускающий тусклое фиолетовое сияние – знак принадлежности к тайному кругу, о котором я не должен был знать еще три года.

– Вы становитесь опасным, Аллерт, – прошипел он, подходя ближе. – Ваша внезапная прозорливость пугает тех, кто привык видеть в вас лишь никчемное пятно на гобелене истории. Герцог Вальмонт не любит сюрпризов, особенно когда они исходят от людей, чей удел – молчаливо проедать свое наследство.

– Сюрпризы только начинаются, Октавий, – я медленно повернулся к нему, наслаждаясь тем, как мое отражение за моей спиной повторяет этот жест, создавая эффект наступающей армии. – Я знаю о заговоре внутри гвардии. Я знаю, что половина офицеров «Пурпурных Плащей» уже получила свои кошели с золотом пустотников. И я знаю, что сегодня ночью вы собирались заменить линзы в западной башне на подделки из черного стекла.

Октавий побледнел настолько, что стал почти прозрачным под светом магических ламп. Он сделал шаг назад, его пальцы судорожно сжались на амулете. В зеркалах его фигура начала двоиться, искажаться, приобретая очертания чего-то нечеловеческого. Это было влияние Пустоты – зараза, которая проникала в души предателей еще до того, как их тела касались вражеских клинков.

– Откуда… откуда у тебя эти сведения? – голос советника сорвался на визг. – Ты всего лишь бастард! Ты должен был пить вино и бегать за служанками! Кто за тобой стоит? Какие силы дали тебе это знание?

Я подошел к нему почти вплотную. В зеркалах мы выглядели как два дуэлянта, застывших перед роковым выпадом. Я видел в отражении его страх – настоящий, первобытный страх перед тем, чего нельзя понять. Для него я был аномалией, сбоем в тщательно выверенном плане падения империи.

– За мной стоит пепел города, который вы еще не успели сжечь, – прошептал я ему прямо в лицо. – И тени тех, кого вы предадите через неделю. Октавий, вы думали, что заговор внутри гвардии останется тайной? Вы думали, что можно подкупить верность тех, кто присягал на крови, и никто не заметит вони гниения?

В этот момент я понял, что предательство в гвардии было гораздо глубже, чем я помнил из своей первой жизни. Это не был просто заговор офицеров – это была системная порча. Я увидел в одном из зеркал за спиной Октавия движение. Еще один гвардеец, в форме «Пурпурных Плащей», медленно выходил из-за колонны, обнажая меч. Его глаза были затянуты мутной пеленой, а на губах застыла странная, механическая улыбка. Это был капитан гвардии Кассий – человек, которого мой отец считал воплощением чести.

– Убей его, Кассий! – закричал Октавий, теряя самообладание. – Он знает слишком много! Нам плевать на этикет, нам нужна его голова здесь и сейчас!

Кассий бросился вперед с невероятной скоростью. Его удар был направлен точно в шею, профессионально и беспощадно. Но я ждал этого. Я не просто помнил его стиль боя – я знал его слабые стороны, те самые «слепые зоны», которые он приобрел после ранения в пограничной стычке десять лет назад. Я не стал блокировать удар. Вместо этого я сделал резкий шаг вправо, используя скользкий мрамор пола для ускорения, и ударил ладонью по одной из зеркальных панелей.

Раздался оглушительный звон. Стекло, магически укрепленное, не рассыпалось на куски, а пошло паутиной трещин, преломляя свет в тысячи дезориентирующих лучей. Кассий, ослепленный внезапной вспышкой и искажением пространства, на мгновение замешкался. Этого мгновения мне хватило, чтобы выхватить из-за пояса кинжал и вогнать его в сочленение доспеха под мышкой капитана.

Кассий рухнул на колени, его меч с лязгом полетел по полу. В зеркалах его падение выглядело как гибель целого легиона. Октавий, увидев поверженного чемпиона, бросился к выходу, но я настиг его у самой двери, схватив за расшитый воротник.

– Слушайте меня внимательно, маленькая крыса, – я прижал его к стене, чувствуя, как он дрожит. – Вы сейчас вернетесь к Вальмонту и скажете ему, что Аллерт просто перепил и нес чушь. Вы скажете ему, что в Зеркальной зале никого не было. Если вы пророните хоть слово о Кассии или о том, что я знаю – я найду вас раньше, чем пустотники придут за своим долгом. Я знаю, где спрятана ваша семья, Октавий. И я знаю, что вы любите их больше, чем свои кошели с золотом.

Я оттолкнул его, и советник, не оглядываясь, выбежал из залы. Я остался один, если не считать умирающего капитана и тысяч своих отражений. Воздух в зале начал очищаться от озонового запаха, но на полу медленно растекалась лужа темной, почти черной крови. Предательство внутри гвардии теперь имело имя и лицо. И это лицо было повсюду – в каждом зеркале, в каждой тени.