Фаворитки судьбы императорского Китая

Юрий Лубченков, Татьяна Лубченкова

Фаворитки судьбы императорского Китая

Серия «Любовные драмы»

© Лубченков Ю.Н., Лубченкова Т.Ю., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Предисловие

Не на всех континентах, не во всех регионах и не во все эпохи после начала становления человеческой цивилизации сохранилась явная и неявная традиция женского управления. Ведь, как феминисткам ни обидно, человеческая цивилизация до сих пор является преимущественно мужской цивилизацией, и редкие исключения правительниц и ученых (не берем культуру и искусство – ими лишь жизнь украшалась, да и там массовых феноменальных успехов замечено не было) лишь подтверждают это правило – мир двигали вперед мужчины. Хотя закон больших чисел никто не отменял, и в истории сохранились прецеденты самовластных властительниц, железной волей пришедших на трон, талантливых ученых (тут уже поиск фигур более затруднен), но ведь правил и не бывает без исключений.

А ведь этап становления человечества практически повсеместно прошел эпоху матриархата, когда власть была в надежных и цепких женских ручках. Но владычиц тех времен подвела привычная тяга женщины, доминирующая и превалирующая в ее начале, к стабильности и нежеланию риска – и матриархат начал рушиться, трансформируясь в патриархат с его войнами, рисками, стремлением к невозможному. Словом, к прогрессу. В вере, отношениях, формах организации общества, новых орудиях труда.

В тех местах, где трансформация шла мягче, а новые верования удалось совместить с верой древности, роль и влияние женских богинь, женщины-управительницы не только кухней, но и неким социумом, сохранялись. Особенно если эпоха матриархата была здесь более продолжительна, и ее ментальные установки остались глубинными закладками нового нарождающегося психотипа человека общественного, человека обновляющегося социума.

Здесь существовали культы Великой Матери всего сущего, и в местном божественном пантеоне ее роль была весьма и весьма весома. Так что ее жрицы и последовательницы по-прежнему могли ощущать себя вполне комфортно, а не действовать исподтишка, как это происходило в уже традиционных мужских обществах, где вроде голова все решает, но куда ей смотреть, определяет, согласно пословице, шея. Где на эту вроде непрестижную роль женщины определяли исключительно себя.

Наличию женского культа в мужском обществе в подавляющем количестве случаев способствовал доминирующий тип хозяйствования, где сельское хозяйство было прежде всего пойменным земледелием и зависело от разливов рек. Наглядно подтверждая мысль о цикличности плодородия, даруемого свыше и определяющего само существование социума. Где подобного не было по определению, патриархат был более жестким, однозначно-бескомпромиссным и не оставлял поначалу женщинам лазеек в их привычном желании манипулировать всеми и всем. Манипуляция как средство, способ и цель выживания.

Культ же женского божества – там, где позволяли обстоятельства, исходящие из особенностей природы и географии, и природы и географии, указывающие почти в абсолютном порядке пути развития общества, – дискретно трансформировался в понимание дуализма всего сущего, наличие мужского и женского в каждом акте бытия и невозможности разделить эти начала, эти стихии, этих божеств. В каждой стране, в каждом регионе эта мысль и эта вера находили свое особое воплощение. В Китае это стало парой Инь и Ян, противоположностями, находящимися в равновесии и создающие гармонию мира, государства, общества. Где каждому найдется предназначенное ему место. И, соответственно, в таких обществах, в том числе и в Китае, социальная жизнь спорадически выводила на первые, явные и неявные роли, правительниц, фавориток, наложниц, которые безо всякого сомнения и стеснения начинали управлять государствами и странами, особо не обращая внимания на противодействия мужчин, внезапно почувствовавших себя неуютно в мире, который они создали под себя. Хотя нет, они обращали внимание на это противодействие, решая его вызовы по мере сил, – от манипулятивного использования противоречий различных мужских групп и кланов до радикально-окончательного ответа на попытки вырвать из их рук самое сладкое – власть…

Глядя на современных китайцев, общаясь с ними, посещая и пытаясь изучать их страну и их самих, подспудно постоянно помнишь, что нынешний, сегодняшний Китай – это единственная ныне уцелевшая практически в полном объеме древнейшая культура, насчитывающая почти полдесятка тысячелетий своей истории.

Что эта страна и этот народ дали миру почти все базовые изобретения, переводящие человечество от дикости к цивилизации. Что где бы ты ни был в нашем современном маленьком мире, – там ты непременно встретишься с китайцем. Именно с китайцем, а не с человеком усредненного мира, предки которого приехали сюда некогда из Китая. Нет, именно китайца, знающего свой язык, свою культуру, соблюдающего все традиции и ритуалы своего общества, разделяющего веру своих предков. Трудолюбивого, заряженного на успех и процветание. Свое и своей страны, единого для всех (даже для тех, чьи прадеды уезжали из него по ряду причин, как правило, отнюдь не положительных) Китая. Что китайцы – самая ныне весомая часть человечества и в плане количественном, и в экономическом, ибо ныне весь мир пользуется преимущественно китайскими товарами, и финансовом, поскольку китайские инвестиции одни из самых весомых по всему миру, и в плане глобальной заряженности на стратегическую победу в гонке по вертикальной лестнице прогресса.

По мере того как ты все глубже погружаешься в безбрежное море, именуемое китайской цивилизацией, первым делом начинаешь осознавать, что круг твоего незнания лишь увеличивается по сравнению с узнанным. Что никогда человек, не впитавший с молоком матери идеологемы этого бескрайнего цивилизационного мира, не сможет до конца прочувствовать и понять китайский Космос. И лишь потом, методом аналогов, скорее всего, весьма огрубленных, начинают брезжить некоторые мысли на уровне скорее ощущений, о причинах, поводах и возможностях этого великого феномена – Китая и его жителей…

В основе существования и развития Китая многие тысячелетия лежали ритуалы, книжная традиция, традиция имперской государственности, единство основных жизненных ценностей. Поэтому история Китая не есть в полной мере история государства и народа, как уже привычно позиционирует историю любой страны классическая историческая наука, выросшая на европейской ниве из античных и христианских корней. Это – идея цивилизации в развитии, где данная идея постоянно торжествует и превалирует над идеей государственности.

Смотря на прошлое Китая, поневоле начинаешь вспоминать Древний Египет, сопоставимый по древности возникновения и также просуществовавший в своей базовой неменяющейся основе почти четыре тысячи лет. И здесь, и там доминирование ритуала как модели человеческой социальности, формирование и оформление духовного социума; где ритуал есть единственно правильное и должное поведение. Именно в ритуале непосредственно воплощаются и воспроизводятся все основные принципы мироздания, именно в нем и есть правда жизни.

И Китай, и Египет возникнут на периферии мира, Ойкумены, где сформировалась единая древняя азиатская цивилизация. Века и века их войны будут вестись с менее цивилизованными народами, где их военное доминирование было безусловным. Когда же дело дойдет до глобальных для того времени войн и победа будет не на их стороне, они в силу многочисленности своего населения сумеют ассимилировать несколько волн захватчиков…

Но Китай и в данном сравнении стоит наособицу. Лишь здесь сквозь века и тысячелетия будет пронесен единый язык, прежде всего письменный – особая скрепа сильной государственности, подкрепленная и подпираемая развернутой теоретической и прагматически-практической системой управления, опирающаяся в свою очередь на нигде в мире не осуществленный более феномен – экзамен на чин, рекрутирующий в систему управления всех достойных управлять. Лишь здесь религия носит преимущественно этический характер и является скорее сводом моральных правил, а все небожители являются фигурой-отражением земной бюрократии (во всех остальных странах и цивилизациях древности все было с точностью до наоборот).

Именно поэтому Китай – это не государство, даже не цивилизация, это – культурная традиция с жестко-канонизированными ритуалами, со своеобразной религией-этикой, с превалированием бюрократии книжников даже на небе. Это особый мир, который вышеперечисленным набором феноменальных черт можно объяснить. Но объяснить лишь в системе координат – «как?». Как он сумел столь долго и успешно существовать и как сумел ныне выйти почти на вертикальный взлет в своем совокупном развитии. И все равно в полной мере мы так и не объясним – «почему?»

Почему лишь здесь сложилась такая удачнейшая комбинация нетипичных условий, позволивших образоваться и развиться данному феномену, ныне во многом определяющему лицо современного мира? И все же погрузимся в этот мир, ибо дорогу осилит лишь идущий. И именно эта дорога, дорога в тысячу ли, начинается с первого шага, который, конечно, ведет к женщине. Ну, а куда же еще?

Глава 1

Си Ши

Китай эпохи царской династии Чжоу

Общепризнанно, что в Древнем Китае было четыре великих красавицы, первой из которых считалась Си Ши (506 год до н. э. – ?), жившая в конце Эпохи Весен и Осеней, относящейся к эпохе династии Восточная Чжоу, в Чжуцзи, столице древнего царства Юэ.

Чжоу, немногочисленное племя, оказавшееся в результате побед над Чжоусином во главе военно-политического союза во много раз по территории большего прежнего Шан-Иня (по сути дела союз охватил весь бассейн реки Хуанхэ), многое переняли от своих предшественников, от многого отказались, многое привнесли свое.

У иньцев чжоусцы переняли все их культурные достижения, в т. ч. и письменность; их достижения в бронзоволитейном производстве, хотя от своих предшественников, видевших в этом литье основу для оружия и религиозно-ритуальных предметов, при Чжоу из бронзы начинают изготавливать и орудия труда.

Чжоусцы также научились у инцев изготовлению боевых колесниц, которые и у них, так же как и у предшествующих им шан-иньцев, составили ударную силу войска. К тому же большинство профессиональных воинов предыдущей династии влились в войско победителей-чжоу.

Именно мудрое сочетание пользования достижениями старой династии и привнесением своего, нового, позволит просуществовать династии несколько сот лет и стать по сути дела основоположницей китайской цивилизации (как Шан-Инь – ее фундаментом). Ибо со временем границы государства Чжоу (или – Западного Чжоу, поскольку существует наследуемая ей эпоха Восточного Чжоу, эпоха распада единого державного организма на малосвязанные друг с другом и враждебные части) продвинулись не только на запад, но и на юг и север.

Именно в эпоху династии Чжоу происходит разрабатывание этических постулатов, легших в основу всей китайской исторической традиции (шан-иньцы этики не знали, будучи утилитаристами и прагматиками). Главной доблестью человека провозглашается его добродетель, происходит отказ от человеческих жертвоприношений, характерных для шан-иньцев, и шире – индоарийцев, складываются основные государственные институты и нравственные ценности.

Разрабатывается концепция этического права на верховную власть – Мандат Неба, по которой Небо вручает мандат на власть в Поднебесной добродетельному правителю, лишая его правителя, потерявшего Добродетель (исходя из этой концепции разрабатывается версия существования и прекращения правления династии Ся в связи с утратой Добродетели – зеркально с династией Шан-Инь. Последнему из Ся полностью приписывают негативные черты Чжоусина. С этого времени, т. е. можно сказать – с самого начала, китайская история становится прежде всего возможностью на нравственных примерах дать правильный совет жизни сегодняшней, не особенно озабочиваясь реальностью факта и трансформируя его по мере социально-нравственной необходимости дня текущего).

Именно потому, что обладают необходимой Добродетелью, владыка немногочисленного племени Чжоу имеет право на власть над всей Поднебесной, имеет право быть владыкой. Сыном Неба (так впервые стали официально именовать правителей династии Чжоу – и этот титул пройдет через тысячелетия истории Китая). Раннечжоуская ода из «Книги песен» гласит: «…широко кругом простирается небо вдали, но нету под небом ни пяди нецарской земли. На всем берегу, что кругом омывают моря, повсюду на этой земле только слуги царя!».

Нефритовый дракон эпохи Чжоу

Для укрепления власти Сына Неба около него стоят его ближайшие сподвижники, и – одновременно – родственники, с титулами гун и хоу.

Отныне все население Чжоу делилось на пять социальных групп. Первую группу составлял ван – «единственный среди людей». Все люди в государстве являлись его слугами. Вторую группу составляли чжу хоу, представители высшей аристократии. Третья – дафу, главы тех родоплеменных групп, которые составляли представителей наследственных землевладельцев. Четвертая группа – ши, главы больших семей, военные служилые люди, представители боковых ветвей высшей аристократии. Пятую группу составляли жужэни, простолюдины.

Одежда, дом, количество еды зависели от принадлежности человека к отдельным группам, устанавливавшимся в зависимости от родства, первенство принадлежало старшему сыну, который наследовал ранг своего отца, остальные довольствовались низшим рангом.

Лишь ниже ранга жужэней нельзя было опуститься, поскольку кроме них никто не занимал такого положения.

И гун, и хоу, и ряд других соратников образуют сословие наследственной знати чжу хоу – владельцев наследственных уделов, на которые была разбита вся страна. Исключение было сделано лишь для двух столиц – одной в родовых землях Чжоу на Западе, где было размещено шесть армий и резиденция самого вана, а второй – на востоке, в новом военном центре, где стояли восемь «иньских» армий, состоявших из профессиональных воинов прошлой династии.

Уделы (немногим более 70) получили прежде всего родственники вана, но среди новых владетелей были и ближайшие сподвижники, и потомки шан-иньского правящего дома, интегрируемые в общество победителей вместе с их войсками.

Эти уделы стали основой власти вана, поскольку позволяли их новым наследственным владельцам вместе с отрядом воинов-чжоу держать в повиновении всю страну и постепенно проводить этническую консолидацию.

В дальнейшем эта, естественно, как и любая схожая с ней феодальная система, приведет к ослаблению центральной власти и сепаратистским устремлениям местных владык, особенно объяснимым в эпохи почти натурального хозяйства. Потребуются века организационно-управленческих усилий и культурологических усилий, чтобы успешно ликвидировать это естественное противостояние центра и периферии (одним из первых этого добьется основатель династии Цинь)…

После разгрома иньского государства родственники У-вана получили в наследственные пожалования земли вместе с населением. Общим числом не менее 200–300 владений были признаны наследственными. В зависимости от размеров пожалования землевладельцам присваивался титул гун, хоу, бо, цзы, нань.

Все первоначальные успехи новой династии обычно связывают с именем Чжоу-гуна (вновь возникает символическая магия имени: последний царь Шан-Иня Чжоусин терпит поражение от новой династии Чжоу, а родоначальник концептуального развития новой династии – гун Чжоу). Чжоу-гун – младший брат основателя династии, вошедший в анналы истории как добродетельный муж, без которого ван не может править державой (поскольку идеологически-этической подоплекой обоснования легитимности власти новой династии занимался Чжоу-гун, здесь при желании можно найти обязательности отныне при владыке ближайшего сподвижника-помощника, который действует в то время, когда государь правит, своей жизнью и надлежащими ритуалами обеспечивая благоденствие Поднебесной. Таковых помощников находят и при Пяти Государях, а отсутствие таковых отныне объясняет излишнюю активность последних правителей династий Ся и Шан-Инь, за что они и были лишены Добродетели. И – соответственно престола. В дальнейшие столетия и тысячелетия это разделение функций правителя и его помощника (помощников) станет – за редким исключением – обязательным каноном. Даже основателю новой династии было уместным, завоевав трон, передать непосредственное управление в руки сподвижников, самому же заняться великим. Несоблюдение этого было чревато личными, общественными и природными катаклизмами).

Пока же именно Чжоу-гун обеспечит передачу престола сыну У-вана, подавив заговор других своих братьев, и установит принцип престолонаследия от отца к сыну. Отменит человеческие жертвоприношения, добьется принятии концепции Мандата Неба. Утвердит иерархию нового правителя – Сына Неба. Будет одним из инициаторов разделения страны на уделы.

Одним словом, начало правления династии было очень конструктивным, динамичным и удачным, но с десятилетиями все чаще к власти приходили правители, идущие по пути наименьшего сопротивления, правивших по инерции, не понимавших, что выстроенная их предшественниками иерархия власти возможна лишь при наличии волевого и энергичного верховного владыки, поскольку особых механизмов сдерживания удельных правителей и нивелирования их центробежных усилий не существует. И все успехи и неуспехи правления зависят прежде всего от постоянного давления Сына Неба на свое окружение, от того, признают ли те его своим вождем, или посчитают лишь фигурой формально-номинальной.

Тем временем среди удельных владык также выстраивалась своя иерархия, определялись свои лидеры, богатеющие благодаря благоприятным условиям, расширяющие свои владения силой оружия либо вовне, либо, что было пока реже, за счет ближайших соседей.

И уже менее чем через двести лет с момента воцарения династии нашелся правитель одного из уделов – Э-хоу, который решил проверить центральную власть на крепость. Он был разбит, но вскоре и правитель Ли-ван, допустивший мятеж, будет низложен. Его также осуждали и за то, что он был настолько глуп, что начал копить богатство, хотя «государь обязан распространять состояние и распределять его как в верхах, так и в низах, с тем, чтобы среди богов, людей и всех существ каждый достигал наивысших ступеней. А, желая, чтобы его критики замолчали, он прибегнул к колдовству – и не было ничего более губительного, чем эта его попытка «заткнуть рот народу».

Лишь спустя четырнадцать лет регентства трон перейдет к его сыну Сюань-вану.

Сюань-ван будет править несколько десятилетий (827–781 гг. до н. э.), и именно в эти годы будут предприняты по сути дела последние попытки спасти от распада единое и сильное прежде государство Чжоу.

Сюань-ван в годы своего правления отказывается участвовать в ритуальной вспашке поля в начале сельскохозяйственного сезона. С одной стороны, он явно десакрализирует власть Сына Неба, вероятнее всего и не желая этого: ведь правитель – необходимое звено природных циклов. Но он обосновывает свои действия тем, что отказывается участвовать прежде всего в акте, позволявшем, помимо прочего, чиновникам единственным образом знать количество работников на этой вспашке, глав семей, т. е. подданных, и – налагать на них функции несения государственных тягот в пользу государства. Ван же считал, что для этого существуют иные, более действенные и простые методы. Он попытался провести перепись населения на собственных землях и ввести (и ввел) простую и ясную налог-десятину. Это вызвало резкое недовольство и его окружения, и владельцев уделов, совершенно справедливо видевших в этих действиях правителя попытку большей централизации власти, стремление вывести финансовые потоки под свой контроль без слепого доверия привычным ритуалам старины, допускающим гибкость трактовок в ущерб верховной власти, но не исполнителей. Взять и сейчас, и в будущем.

Сюань-ван. Со старинной китайской гравюры

И столь же явно покушающимся на почти уже безусловные прерогативы независимости хозяев уделов. И в части общей идеи, и в части исполнительских функций – поскольку все высшее административное окружение вана рекрутировалось из представителей тех же правителей уделов. А, стало быть, подрывающих уже почти сложившуюся их самодержавную власть (ведь именно в эти годы начнут происходить пока еще единичные, но знаковые события: владыки уделов начнут жаловать своих родственников-подданных автономными уделами внутри своих владений помимо вана, тем самым изъяв из функций вана одну из самых главных – исключительного права вручения удела в управление. Тем самым убрав одну из самых главных подпорок из-под ног верховного правителя).

Понимая подобную реакцию на свои действия и наблюдая действия своих удельных правителей, Сюань-ван пытался им противодействовать и привычным путем – путем создания новых уделов, главы которых преданы еще лично ему. Не желая видеть, что логика жизни с годами сделает их интересы, симпатии и действия аналогичными другим владельцам. Или – мудро решая сегодняшние проблемы сегодня, оставляя решение завтрашних проблем завтрашним владыкам.

Была ли в этом мудрость, усталость или обычная недальновидность – уже не узнать. Известно другое: произошло вскоре именно то, о чем просто вопияла логика жизни. Действительно, на век Сюань-вана системы сдерживания сепаратизма хватило. Но уже в годы правления его сына, новому владыке Чжоу Ю-вану, пришлось в полной мере расплатиться за действия отца. Впрочем, как и за свои.

По мнению же летописцев, общественному мнению современников правления и исследователям ближайших столетий, Ю-вана настигла кара за совсем иные прегрешения отца – а именно за попытку проведения переписи. Ибо такого не было доселе, а, стало быть, было и ненужным, и вредным.

По совокупной версии современников, летописцев и их комментаторов (или только комментаторов – поскольку, говорят, бумага все стерпит, а истории, утверждают столь же обоснованно знающие люди, пишут победители), Сюань-ван раскаялся с годами в своих ошибках и проявил смирение (действительно, больше попыток переписи, столкнувшись с такой консолидированной силой противодействия, он не предпринимал). Поэтому Добродетель династии обновилась, и это позволило ему еще долгие годы править народом. Но богохульство было совершено, оно вопияло о воздаянии, и поэтому кара пала на голову Ю-вана (что мало отличается от традиционной старинной китайской практики наказаний, где за тяжкие преступления расплачивалась семья преступника до третьего колена).

Более же приземленная версия событий исходит из того, что правитель Ю, имея старшей женой дочь хозяина удела Шэнь (основанного как раз его отцом, т. е. владельца нового удела, по логике власти еще должного помнить добро вана), больше ее полюбил новую наложницу, дочь дворцовой служанки, женщину умную и амбициозную. Наложница, родив вану сына, стала продвигать его на трон царства. Старший сын и наследник вана, понимая, чем это может грозить лично ему и сейчас, и в будущем, бежит к деду в Шэнь. Тот собрал свои войска и обратился за помощью к своей дальней родне, вождям варварского племени жунов, и до этого приглядывавшихся к богатым землям Чжоу. И даже немного рисковавших пощипывать их.

Совместная коалиция шэньцев и жунов разгромила Ю-вана. Он и его сын от наложницы были убиты, сама же она попала в плен, а сын от старшей жены взошел на трон под именем Пин-вана.

Желая в дальнейшем избежать давления варварских союзников, которые, по логике владыки Шэнь и нового вана, были нужны всего лишь один раз, но которые сами так отнюдь не считали, новый ван перебирается на восток, в Лои, вторую столицу Чжоу. Ибо здесь, на западе, разрушив западную столицу Чжоу и взяв богатую добычу, варвары лишь вошли во вкус и оглядывались в поисках продолжения.

Лои – город, где в начале эпохи Чжоу были поставлены восемь восточных армий, набранных из воинов старой династии Шан-Инь. Город, основанный почти в центре старых владений прежней династии.

Так завершилась эпоха подлинного Чжоу (или, как принято называть ее, Западного Чжоу). Наступал период Восточного Чжоу. Или, как его гораздо чаще называли, эпоха Разделенных Царств и эпоха Сражающихся Царств, из названий которых видна уже и степень единства государства, и перспективы его существования и развития.