История Майты

– Это я упросила его сняться, – говорит донья Хосефа, ставя фотографию на полочку. – Чтобы память осталась. Видите эти фотографии? Это всё родня, в том числе – и дальняя. Большинства уже и нет на свете. Вы с ним близко дружили?

– Мы очень давно не виделись, – говорю я. – А потом, после большого перерыва, снова стали встречаться, но все – от случая к случаю.

Донья Хосефа смотрит на меня, и я знаю, о чем она думает. Хотелось бы успокоить ее, рассеять ее сомнения, но это невозможно, потому что сейчас я знаю о Майте не больше, чем она.

– А что же вы хотите написать? – бормочет она, облизывая мясистые губы. – Про жизнь его?

– Нет, не про жизнь, – отвечаю я, стараясь не запутать ее еще больше. – Скорее – нечто, вдохновленное его жизнью. Не биографию, а роман. Свободное повествование о том времени, об окружении Майты и обо всем, что происходило в те годы.

– А почему про него? – оживляется донья Хосефа. – Есть люди и позаметней. Поэт Хавьер Эро[9], к примеру. Или из МИРа[10] люди, из Де Ла-Пуэнте, Лобатон, о них ведь всегда говорят. Почему Майта? О нем никто и не вспоминает.

А в самом деле – почему? Потому что его случай был первым в цепи тех, которые знаменовали собой целую эпоху? Потому что его случай стал самым нелепым? И самым трагическим? Потому что в его трагедийной нелепости таилось предостережение? Или, проще говоря, в его личности и в его судьбе есть что-то неодолимо трогательное, нечто такое, отчего его личные политические и моральные испытания становятся рентгеновским снимком перуанского злосчастья?

– Да, может, ты просто не веришь в революцию? – с деланым негодованием вопросил Вальехос. – Может, ты из тех, кто убежден, будто Перу останется таким до скончания века?

Майта улыбнулся, покачав головой:

– Перу станет другим. И революция будет, – с необыкновенным терпением объяснил он. – Всему свое время. Все это не так просто, как тебе кажется.

– На самом деле – проще некуда, а я не знал бы – не говорил. – Лицо Вальехоса лоснилось от пота, а глаза горели и жгли, как и слова. – Все очень просто, если знаешь топографию сьерры, если умеешь стрелять из маузера и если индейцы поднимутся.

– Если поднимутся, – вздохнул Майта. – Это так же просто, как выиграть в лотерею.

По правде говоря, он и представить себе не мог, что на дне рождения крестной будет так интересно. Поначалу он думал: «Этот малый – провокатор или стукач. Он знает, кто я, и хочет, чтобы у меня развязался язык». Но уже через несколько минут разговора Майта уверился, что это не так, а перед ними – ангел с крылышками, неизвестно как оказавшийся на земле. Тем не менее ему вовсе не хотелось насмехаться или глумиться над пареньком. Ему доставляло удовольствие слушать, как тот рассказывает о революции, словно это игра или спортивное соревнование, где для победы стоит лишь немного напрячь силы или пошевелить мозгами. Речи этого мальчугана были проникнуты такой наивной уверенностью, что хотелось слушать его несуразицу всю ночь. У Майты, несмотря на третий стакан, даже сон прошел. Пепоте не выпускал из объятий Альси – танцевал с ней под «Мадрид» в исполнении Агустина Лары, которому хором подпевали все собравшиеся, – но офицерику вроде бы и дела до этого не было. Он подтащил стул поближе к Майте, уселся верхом и принялся объяснять, что полсотни решительных и хорошо вооруженных людей, используя тактику монтонерас Касереса[11], способны поджечь запальный шнур, который представляют собой Анды. «Такой молоденький, что в сыновья мне годится, – подумал Майта. – Красавчик: от девиц, наверное, отбоя нет».

– А ты чем занимаешься? – спросил Вальехос.

Этот вопрос неизменно вселял в Майту беспокойство, хотя он всегда был готов к ответу. На этот раз ответ – наполовину правда, наполовину ложь – прозвучал еще фальшивей, чем всегда.

– Журналистикой, – сказал он, представляя, как вытянулось бы лицо у лейтенанта, услышь он: «Тем самым, о чем ты рассуждаешь так много, и все невпопад. Революцией я занимаюсь, представь себе».

– Какой именно?

– Работаю в агентстве «Франс пресс». Перевожу.

– А-а, ты, значит, парле-франсе? – скорчил гримасу Вальехос. – Где научился?

– Самоучка. Выиграл в лото словарь и двуязычную книжку, – рассказывает донья Хосефа. – Уж вы поверьте мне, я своими глазами видела. Запирался у себя и часами, часами учил слова. Приходской священник журналы иностранные ему давал. А он мне говорил: «Я уже что-то понимаю, крестная, что-то уже начинаю понимать». И наверное, так оно и было, потому что целыми днями читал французские книжки, уж вы поверьте мне.

– Да я верю, – говорю я. – И меня не удивляет, что выучился сам. Если уж ему что втемяшивалось, он своего добивался. Я мало видел таких упорных людей, как Майта.

– Мог бы на адвоката выучиться или еще на кого, – жалобно говорит донья Хосефа. – Вы знаете, что он с первой попытки поступил в Сан-Мартин? И учился хорошо. А ведь совсем еще мальчишечка был: сколько ему было в ту пору? Семнадцать-восемнадцать от силы. Года в двадцать четыре уже бы с дипломом был. Господи мой Боже, своими руками все порушил! И ради чего? Ради политики этой проклятой… Господь ему не простит такого…

– Он недолго проучился?

– Через несколько месяцев, ну, или через год, самое большее, его арестовали, – говорит донья Хосефа. – И начались его мытарства. Сюда он уже не вернулся, жил один. И дела его шли все хуже и хуже. Где мой крестник? Прячется. Где Майта? Забрали его. Так ведь вроде бы выпустили? Выпустили, а потом опять сцапали. Если бы я рассказала, сколько раз полиция сюда вламывалась, все перерывала вверх дном, пугала меня – никакого уважения к моим годам, – вы бы решили, что я преувеличиваю. А между тем если скажу – пятьдесят раз, то – преуменьшу. И это вместо того, чтобы дела в суде выигрывать, с его-то светлой головой… Разве это жизнь?

– Да, это жизнь, – мягко возражаю я. – Тяжкая, если угодно. Однако насыщенная и цельная. Предпочтительнее многих других, сеньора. Не могу себе представить Майту, который старится за конторским столом, делая каждый день одно и то же.

– Ну, может, и так, – кивает донья Хосефа, соглашаясь из учтивости, а не потому, что я ее убедил. – С детства ясно было, что такой жизни, как у других, у него не будет. Видели вы когда-нибудь, чтобы в один прекрасный день мальчишка, сопляк, перестал бы нормально питаться, потому что в мире столько людей голодает? Не верите? Суп ел, а от остального отказывался. А вечером – кусок хлеба. Мы с Соилитой и Алисией смеялись, бывало: «Да ты, небось, где-нибудь втихомолку в одиночку пируешь, плут ты этакий?!» Но он и в самом деле ничего не ел. И если в детстве был таким, почему бы ему таким и не вырасти?

– Ты смотрел «Большой стриптиз» с Брижит Бардо? – сменил тему Вальехос. – Я вчера был в кино. Какие у нее бесконечные ноги из-под юбочки!.. Длинные-длинные… Вот бы побывать в Париже, поглядеть на нее живьем!

– Хватит болтать, пошли потанцуем! – Альси отделалась от Пепоте и теперь рывками пыталась поднять Вальехоса со стула. – Не желаю я весь вечер обжиматься с этим увальнем. Пошли-пошли! Слышишь – мамбо!

– Ма-амбо-о! – тотчас подхватил лейтенант. – Чудесное мамбо!

Через мгновение он уже вертелся как волчок. Не сбиваясь с ритма, двигал в такт руками, выписывал фигуры, припевал, и, увлеченные его примером, другие пары распались, перемешались, закружились. По комнате словно пронесся одуряющий вихрь. Майта поднялся и отодвинул свой стул к стене, давая танцующим побольше места. Будет ли он когда-нибудь танцевать, как Вальехос? Нет, никогда. По сравнению с ним даже Пепоте – виртуоз. Майта с улыбкой вспомнил, какое неприятное ощущение возникало у него всякий раз, когда, волей-неволей оказавшись на площадке, он, даже если танец был совсем простенький, вдруг становился каким-то первобытным человеком. Нет, в эту деревянную куклу, в манекен его превращала не природная неуклюжесть, а какая-то нутряная стыдливая робость, стеснение, возникавшее от близости партнерши. И потому он танцевал, только если чуть не силой принуждали его к этому кузина Алисия или кузина Соилита – вот как сейчас, когда это могло произойти в любую минуту.

А интересно, Лев Давидович умел танцевать? Наверняка умел. Писала же Наталья Седова, что, если не брать в расчет революцию, он был самым обычным человеком. Заботливый отец, любящий супруг, хороший садовник, и еще он обожал кормить кроликов. И самым нормальным в нормальных мужчинах было их пристрастие к танцам. В отличие от Майты, они не считали танцы нелепостью, вздором и пустой тратой времени, нужного для чего-то значительного и важного. «А ты к нормальным не относишься, помни это», – подумал он. Мамбо кончилось, и все зааплодировали. Открыли окна, чтобы проветрить комнату, и Майта видел лица, с улицы прильнувшие к ставням и рамам, мужские глаза, пожиравшие женщин на вечеринке.

Крестная объявила: «Несу куриный суп, помогите».

Альси побежала на кухню. Вальехос, весь в поту, снова уселся рядом с Майтой. Предложил ему сигарету.

– Честно говоря, я и здесь, и не здесь. – Он плутовато подмигнул. – Потому что должен сейчас быть в Хаухе. Я там живу, я ведь начальник тюрьмы. Отлучаться запрещено, но я все же удираю, чуть только представится случай. Бывал в Хаухе?

– Там – нет. В других городах сьерры – случалось.

– Первая столица Перу! – по-клоунски заверещал Вальехос. – Хауха! Хауха! Стыд и позор, что не знаешь ее! Все перуанцы обязаны посетить Хауху.

И почти без перехода произнес индианистскую речь: подлинное Перу находится в сьерре, а не на побережье, оно там, где индейцы, кондоры и вершины Анд, а не здесь, в Лиме, спесивой и разъеденной иностранщиной, в городе, антиперуанском по сути своей, потому что со дня основания испанцами живет с оглядкой на Европу и Соединенные Штаты, отвернувшись от истинного Перу.

Майта такое слышал и читал много раз, но в устах лейтенанта это звучало иначе. Новизна заключалась в том, как небрежно и улыбчиво произносил он все эти словеса, выталкивая их изо рта вместе с колечками серого дыма. И стихийная жизненная сила, бурлившая в этой манере говорить, облагораживала то, что он говорил.

Почему этот мальчишка вызывал у него такую ностальгию, такую тоску по исчезнувшему навсегда и окончательно? «Потому что он здоров, – подумал Майта. – В нем нет никакой червоточины. Политика не убила в нем умение радоваться жизни. И не надо бы ему было лезть в политику – какова бы она ни была. Поэтому он так беспечен, поэтому говорит все, что в голову придет». В Вальехосе не чувствовалось ни грана расчетливости, ни тени задней мысли, ни намека на заранее припасенную риторику. Он еще пребывал в том возрасте, когда политика состоит исключительно из чувств, из оскорбленных моральных понятий, из мятежного духа, идеализма, мечтаний, благородных порывов, мистики. Представь себе, Майта, все эти понятия еще существуют. Вот они, воплощены в этом, в лоб его драть, офицерике – кто бы мог подумать? Послушай, что он говорит. Несправедливость чудовищна, у каждого миллионера денег больше, чем у миллиона бедняков, собаки богачей питаются лучше, чем индейцы в сьерре, пора покончить с неравенством, поднять народ на борьбу, захватить имения, штурмом взять казармы, взбунтовать армию, потому что она – часть народа, начать забастовки, сверху донизу переустроить общество, установить справедливость. Даже завидно. Этот паренек – молоденький, тощий, славный, смешливый, болтливый, с невидимыми крылышками за плечами – уверен, что для революции нужны честь, отвага, бескорыстие, дерзость. Он даже не подозревает и, может быть, вообще никогда не узнает, что революция – это долготерпение, это бесконечная рутина, это чудовищные грязь и мерзость, это тысяча и одна пакость, тысяча и одна подлость, тысяча и одна… Но тут подали куриный суп, и Альси протянула ему тарелку, над которой вился такой ароматный паро́к, что у Майты потекли слюнки.

– Столько трудов и такие расходы в каждый день рождения… – вспоминает донья Хосефа. – Надолго в долги влезаешь. Сколько стаканов и ваз переколочено, сколько стульев сломано… Наутро все в доме вверх дном – как после землетрясения или бомбежки. Но я ежегодно впрягаюсь, потому что в квартале это стало обычаем. Многие и видаются-то с друзьями или родней только раз в году – в этот самый день. Я и для них это делала, чтобы не разочаровывать. Здесь, в Суркильо, мой день рождения был навроде Дня независимости или Рождества. Но теперь все переменилось, не такая сейчас жизнь сделалась, чтобы праздники отмечать. В последний раз собирались, когда провожали Алиситу с мужем в Венесуэлу. А теперь я в свой день рождения телевизор посмотрю да и спать лягу.

Она обводит печальным взглядом пустую квартиру, словно заполняя стулья, углы, подоконники родней и друзьями, которые приходили сюда спеть Happy Birthday, похвалить ее кулинарный дар, – и вздыхает. Теперь она выглядит на все свои семьдесят. А может быть, кто-то из родни сохранил заметки и статьи Майты?

Мой вопрос кажется ей подозрительным.

– Да какая там еще родня? – с недовольной гримасой отвечает она. – Не было у него никого, кроме меня, а он и коробка́ спичек сюда не принес, потому что как начнут за ним гоняться, так полиция первым делом сюда нагрянет. И потом – я и знать не знала, что он – писатель или что-то вроде.

Да, он писал, и мне случалось читать его статьи, появлявшиеся в малотиражных, больше похожих на листовки газетках, которые он распространял, разумеется, сам и которые, кажется, не оставили следа ни в Национальной библиотеке, ни в какой-нибудь частной коллекции. И вполне нормально, что донья Хосефа понятия не имела о существовании «Вос обрера» и подобных газеток, как не ведало об этом огромное большинство жителей этой страны, и особенно те, для кого все это писалось и печаталось. С другой стороны, донья Хосефа была права: Майта не был литератором. А вот интеллигентом, как бы это его ни тяготило, – был. Я помню, как жестко отзывался он о них при нашей последней встрече на площади Сан-Мартин. По его мнению, проку от них мало:

– По крайней мере, наши местные, доморощенные, – оговаривался он. – У них нет твердых убеждений, они очень быстро заменяют их каким-то чувственным восприятием, сенсуализируют. Их мораль сто́ит не дороже авиабилета на фестиваль молодежи или в защиту мира или еще куда-нибудь в этом роде. А потому тех, кто не продался янки за гранты и стипендии и за участие в Конгрессе в защиту свободы культуры, покупают сталинисты.

Он заметил, что Вальехос, удивленный тем, что́ он говорит и как он это говорит, не сводит с него глаз, держа ложку на весу. Он был и сбит с толку, и даже несколько насторожен. Нехорошо это, Майта, очень даже нехорошо. Почему всякий раз, когда речь заходит об интеллигентах, ты поддаешься раздражению, теряешь терпение? Разве не был интеллигентом Лев Давидович? Был! Гениальным интеллигентом, как и Владимир Ильич. Но прежде всего они были революционерами. Не потому ли ты злишься на интеллигентов и мешаешь их с грязью, что в Перу все они либо реакционеры, либо сталинисты, а ни одного троцкиста среди них нет?

– Я всего лишь хотел сказать, что в революции на интеллигентов особенно рассчитывать не стоит, – попытался было объясниться Майта, силясь перекричать гуарачу[12] «Черная Томаса». – И уж, во всяком случае, не ставить их на первое место. В авангарде идет рабочий класс, за ним – крестьянство. Интеллигенция – в хвосте.

– А Фидель Кастро и «люди 26 июля», которые сейчас в горах, – они разве не интеллигенты?

– Ну, интеллигенты, – согласился Майта. – Но та революция еще очень незрелая. И не социалистическая, а мелкобуржуазная. Большая разница.

Лейтенант с интересом уставился на него.

– По крайней мере, ты думаешь об этом, – сказал он и, обретя прежнюю улыбчивую самоуверенность, снова взялся за суп. – По крайней мере, тебе не претит говорить о революции.

– Нет, не претит, – улыбнулся в ответ Майта. – Напротив.

И если уж кто всегда был чужд «чувственному восприятию», то это он, мой одноклассник Майта. Из смутных впечатлений о наших коротких встречах на протяжении многих лет крепче всего врезалась мне в память сдержанность, которой проникнуты были и весь его облик, и манера говорить и вести себя. Даже в том, как он садился за столик в кафе, как смотрел меню, как что-то заказывал официанту и даже как брал предложенную сигарету, чувствовался некий аскетизм. Именно он придавал особую весомость его политическим декларациям, внушал к ним невольное почтение, сколь бы бредовыми ни казались они мне иногда, сколь бы ничтожным ни было число его сторонников и последователей. Когда я в последний раз видел Майту – за несколько недель до вечеринки, где он познакомился с Вальехосом, – ему было уже больше сорока лет, двадцать из которых он вел политическую борьбу. Сколько бы ни копались в его жизни, как бы ни старались найти что-нибудь компрометирующее, даже самым остервенелым недругам ни разу не удалось обвинить его в том, что он извлекает из политики хоть самомалейшую выгоду для себя. Напротив, траекторию своей жизни он, движимый безошибочной интуицией, постоянно и неизменно прочерчивал так, что каждый его шаг оказывался не к добру, а к худу и вызывал новые сложности, неприятности, злосчастья. «Он – самоубийца, – однажды сказал мне о нем наш общий друг. – Причем самоубийца особого рода: ему нравится убивать себя медленно и постепенно». Тут у меня в голове неожиданно и ярко вспыхнуло, рассыпая искры, давешнее словечко, которое я, несомненно, слышал от Майты, когда он поносил интеллигенцию.

– Что тебя так рассмешило?

– Слово «сенсуализировать». Откуда ты его выкопал?

– Скорей всего, только что придумал, – улыбнулся Майта. – Ну, ладно, можно употребить и другое, получше. Размякать, рыхлеть, сдаваться. Ну, ты понимаешь, о чем я. Мелкие уступки, потачки постепенно подмывают, расшатывают моральную стойкость. Поездка, стипендия, грант, все то, что тешит тщеславие. Империалисты – большие мастера на такие штуки. И сталинисты – тоже. Но рабочего или крестьянина так просто не проведешь. А вот интеллигенты начинают сосать, едва лишь их поднесут к груди. А потом изобретают теории, оправдывающие их фортели.

Я сказал ему, что он чуть ли не дословно цитирует Артура Кёстлера, который уверял, что с «этих хитрых идиотов станется призывать к нейтралитету даже во время эпидемии бубонной чумы», поскольку они наделены поистине дьявольским умением доказывать все, во что верят, и верить во все, что могут доказать. Я ждал, что он упрекнет меня за ссылку на сеньора Кёстлера, известного агента ЦРУ, но, к моему удивлению, Майта ответил так:

– Кёстлер? А-а, ну да. Он дал лучшее описание психологического террора сталинизма.

– Эй, поосторожней: по этой дорожке ненароком дойдешь до Вашингтона и до свободы предпринимательства, – одернул я его.

– Ошибаешься, – сказал он. – По этой дорожке придем к перманентной революции и ко Льву Давидовичу. Так друзья называли Троцкого.

– А кто такой Троцкий? – спросил Вальехос.

– Революционер, – пояснил Майта. – Он уже умер. Великий мыслитель.

– Перуанец? – робко предположил лейтенант.

– Русский, – ответил Майта. – Умер в Мексике.

– Бросьте вы свою политику, не то сейчас схлопочете у меня! – сказала Соилита. – Пошли, кузен, ты еще вообще не танцевал. Пошли-пошли, подари мне этот вальс.

– Правильно, потанцуйте, – поддержала ее Альси из-за плеча Пепоте.

– С кем? – сказал Вальехос. – Я без пары остался.

– Со мной, – потянула его в круг Алисия.

Майта, оказавшись посреди комнаты, старался двигаться в такт «Люси Смит», слова которой напевала ему Соилита. Он тоже пытался подпевать, улыбаться, но чувствовал, как одеревенели мышцы, и стеснялся, что лейтенант увидит, как плохо он танцует. Комната едва ли сильно изменилась с той поры, и мебель, хоть в силу порядка вещей и обветшала, осталась той же, что и в тот вечер. Нетрудно представить себе эту толчею, табачный дым, запах пива, вспотевшие лица, музыку, гремящую на полную мощность, и даже различить где-то в сторонке, в уголке, возле вазы с восковыми цветами, тех двоих, что были так увлечены беседой о революции – единственной темой, интересной Майте, – что засиделись до утра. Все, что было снаружи, – лица, жесты, манеры, одежду – здесь отчетливо видно. В отличие от того, что происходило в душе Майты и юного лейтенанта в течение всех этих часов. Проскочила ли между ними в первое мгновение после знакомства искорка симпатии, возникло ли ощущение близости, почувствовали ли оба они интуитивно, что у них – общий знаменатель? Бывает дружба с первого взгляда – и даже чаще, чем любовь. Или же с самого начала отношения между ними строились исключительно на политике и это был союз людей, связанных общим делом? Как бы то ни было, именно там они познакомились, там началось – хоть в суматохе и толчее вечеринки они даже не подозревали об этом – самое важное событие в жизни обоих.

– Будете писать что – меня не упоминайте, – просит донья Хосефа. – Или, по крайней мере, имя измените и адрес. Конечно, много лет прошло, однако в этой стране ни за что ручаться нельзя. До свиданьица вам.

– Надеюсь, до скорого, – сказал Вальехос. – Договорим в другой раз. Спасибо тебе – я, по правде сказать, узнал очень много нового.

– До свидания, сеньора. – Я протягиваю ей руку и благодарю за терпение.

В Барранко возвращаюсь пешком. Когда пересекаю Мирафлорес, вечеринка вдруг улетучивается из памяти, и я вспоминаю только, как Майта лет в четырнадцать или пятнадцать устроил голодовку, чтобы уравнять себя с бедняками. Этот отчетливый образ мальчика-пророка, который в течение трех месяцев довольствовался тарелкой супа в полдень и ломтем хлеба вечером, вытеснил все прочее из разговора с его тетушкой-крестной и возобладал надо всем.

– До скорого, – кивнул Майта. – Да, конечно, продолжим разговор.

II

Штаб-квартира центра «Действие ради развития» расположена в квартале Мирафлорес, на проспекте Пардо, в одном из последних домов из кирпича и дерева, еще сдерживающих натиск небоскребов, – домов, окруженных садами, где царит тень, шелестит листва, суматошно наперебой чирикают воробьи в кронах смоковниц, домов, которые прежде были властелинами улицы, а теперь стали пигмеями. Хороший вкус Мойзеса – «Доктора Мойзеса Барби Лейвы», напоминает мне надпись на стене при входе, – сказывается в том, что особняк, обставленный мебелью 40-х годов, выстроен в подражание колониальному, все еще не утерявшему своей прелести стилю – балконы с жалюзи, севильянские патио, мавританские арки, облицованные плиткой фонтаны. Дом сверкает, а в его комнатах, выходящих в ухоженный, свежеполитый сад, кипит работа. В вестибюле у входа два охранника с карабинами проверяют, нет ли у меня оружия. В ожидании Мойзеса я рассматриваю последние публикации центра, выложенные на подсвеченную витринку. Обложки красиво изданных книг по экономике, статистике, политике, истории украшены виньетками в виде доисторической морской птицы.

Мойзес Барби Лейва – становой хребет центра: благодаря его комбинаторной одаренности, личному обаянию и фантастической работоспособности это культурное учреждение сделалось одним из самых активных в стране. Помимо всесокрушающей воли и пуленепробиваемого оптимизма, Мойзес обладает поразительным даром комбинаторики: наперекор Гегелю он занимается примирением противоположностей и, подобно нашему местному святому Мартину де Порресу, умеет накормить из одной миски собаку, крысу и кошку. Благодаря этому гению эклектики центр получает ссуды, пожертвования, субсидии и гранты как от капиталистов, так и от коммунистов, от правительств и фондов как крайне консервативных, так и самых революционных, его держат за своего Вашингтон и Москва, Бонн и Гавана, Париж и Пекин. И в этом они все просчитались, ибо центр «Действие ради развития» принадлежит Мойзесу Барби Лейве и не будет принадлежать никому другому до тех, по крайней мере, пор, пока он не исчезнет, причем можно не сомневаться, что центр исчезнет вместе с ним, ибо не родился еще тот, кто сумеет занять его место на этой ниве.

Мойзес, который во времена Майты был революционером-подпольщиком, ныне стал интеллектуалом и прогрессистом. Основа его мудрости – в умении сохранить в неприкосновенности образ левого, более того – укрепить его ради процветания центра и своего собственного. Умудряясь оставаться в превосходных отношениях с самыми непримиримыми идеологическими противниками, точно так же ладит он и со всеми правительствами, сколько там ни было их в стране за последние двадцать лет, причем ни одному не предавался полностью. С поразительным чутьем и умением отмерять порции, пропорции и дистанции, он умеет уравновешивать любую чрезмерную уступку одному направлению цветистыми похвалами – другому. Если где-нибудь на коктейльной вечеринке я слышу, как он с преувеличенным жаром поносит транснациональные корпорации, грабящие наши ресурсы, или выступает против культурной экспансии империализма, извращающей нашу родимую культуру третьего мира, я понимаю, что в этом году американцы субсидировали программы центра щедрее, нежели их соперники, а если на концерте или на вернисаже вдруг замечу, что он встревожен советским вторжением в Афганистан или огорчен репрессиями против польской «Солидарности», это означает, что на сей раз он добился какой-то помощи от Востока. Благодаря этим финтам и уловкам он всегда может доказать идеологическую независимость – свою и своего центра. Все перуанские политики, умеющие читать – а таковых немного, – считают его своим интеллектуальным консультантом и уверены, что центр работает прямо на них, что, кстати сказать, не так уж далеко от истины. Мойзесу хватало мудрости внушать всем, что дружба с его центром пойдет им на пользу, и это отчасти тоже было так, поскольку связи с центром позволяли правым чувствовать себя реформаторами, социал-демократами и почти социалистами, левым – придавали респектабельности, делали более умеренными, наводили на них интеллектуальный лоск, военные же чувствовали себя гражданскими, священники – мирянами, буржуа – пролетариями и землянами.