Дочь короля Эльфландии

Не сделал он и нескольких шагов, как позади раздался звук, подобный слабому ветру в вершинах деревьев, хотя в том лесу не дул никакой ветер. Альверик оглянулся и увидел, что сосны идут за ним. Они двигались медленно, остерегаясь меча, но слева и справа обгоняли его, и он понял, что его мало-помалу замыкает полумесяц: он смыкался всё гуще, вбирая в себя деревья, встреченные на пути, и вскоре раздавил бы его насмерть. Альверик сразу понял, что повернуть назад было бы гибельно, и решил рваться вперёд, полагаясь больше всего на скорость. Его быстрый ум уже приметил нечто вялое в чарах, что владели лесом, словно тот, кто ими правил, был стар, или устал от волшебства, или отвлечён иными делами. Поэтому он шёл прямо вперёд, нанося волшебным мечом удар каждому дереву на пути, заколдованное оно или нет. А руны, бежавшие в том металле с обратной стороны солнца, были сильнее любых заклятий леса. Могучие дубы с зловещими стволами никли и теряли все чары, когда Альверик проносился мимо, взмахивая мечом. Он шёл быстрее неуклюжих сосен и вскоре оставил позади себя в том диком, жутком лесу полосу совершенно расколдованных деревьев, не хранивших ни намёка на романтику или тайну.

И вдруг из мрака леса он вышел к изумрудному великолепию лужаек Короля эльфов. И вновь у нас есть намёки на подобное. Представьте наши лужайки, лишь выходящие из ночи, вспыхивающие ранними огнями росинок, когда угасли все звёзды; окаймлённые цветами, что только начинают показываться, и нежные краски их возвращаются после ночи; нехоженые ничьими ногами, кроме самых крошечных и диких; отгороженные от ветра и мира деревьями, в чьей листве ещё прячется тьма. Вообразите их в ожидании птичьего пения: порой в этом почти слышен намёк на сияние лужаек Эльфландии, но он проходит так быстро, что мы не можем быть уверены. Прекраснее всего, что угадывает наше удивление, прекраснее всех надежд наших сердец были росные огни и сумерки, в которых сияли эти лужайки. Есть у нас и другое, чем можно на них намекнуть: те водоросли, или морские мхи, что одевают средиземноморские скалы и светятся из сине-зелёной воды для тех, кто глядит с головокружительных утёсов. Лужайки эти походили больше на морское дно, чем на любую нашу землю, ибо таков воздух Эльфландии, глубокий и синий.

Альверик стоял, любуясь этими лужайками, что сияли сквозь сумерки и росу, окружённые лиловой и багряной славой густых цветов Эльфландии, рядом с которыми бледнеют наши закаты и никнут наши орхидеи. Позади, словно ночь, лежал волшебный лес. А выступая из этого леса, с блистающими вратами, настежь распахнутыми на лужайки, с окнами синее нашего неба летними ночами, будто построенный из звёздного света, сиял дворец, о котором лишь в песнях и поётся.

Альверик стоял с мечом в руке на краю леса, едва дыша, и глаза его смотрели через лужайки на величайшее чудо Эльфландии. Тут из одних врат вышла дочь короля эльфов. Она ослепительно сошла на лужайки, не замечая Альверика. Ноги её скользили сквозь росу и тяжёлый воздух и на миг мягко приминали изумрудную траву, что склонялась и вновь поднималась, как наши колокольчики, когда на них садятся и улетают голубые бабочки, беспечно блуждающие по меловым холмам.

Альверик не дышал и не двигался и не смог бы двинуться, даже если бы сосны всё ещё гнались за ним, но они остались в лесу, не смея коснуться тех лужаек.

На ней был венец, казалось вырезанный из огромных бледных сапфиров. Она сияла на этих лужайках и в садах, как заря, нежданно приходящая после долгой ночи на какой-нибудь планете, что ближе нас к солнцу. Когда она проходила близ Альверика, она вдруг повернула голову, и глаза её широко раскрылись от изумления. Она никогда прежде не видела человека из знакомых нам полей.

А Альверик смотрел ей в глаза, всё ещё безмолвный и бессильный: это была воистину принцесса Лиразель во всей своей красе. И тут он увидел, что венец её не из сапфиров, а изо льда.

— Кто ты? — спросила она. Голос её был такой музыкой, что из земных вещей всего более походил на звон тысяч разбитых льдинок, качаемых весенним ветром на озёрах какой-нибудь северной страны.

И он ответил:

— Я пришёл из полей, что нанесены на карты и всем известны.

Она вздохнула об этих полях, ибо слышала, как прекрасно проходит там жизнь и как там всегда растут молодые поколения, и подумала о смене времён года, о детях и о старости, о которых пели эльфийские певцы, рассказывая о Земле.

Увидев, что она вздыхает о знакомых нам полях, он рассказал ей кое-что о стране, откуда пришёл. Она расспрашивала его дальше, и вскоре он уже рассказывал ей сказания о своём доме и долине Эрла. Она дивилась, слушая, и задавала всё новые вопросы. Тогда он рассказал ей всё, что знал о Земле: не дерзая излагать её историю по тому, что видел сам за какие-нибудь жалкие двадцать лет, но пересказывая те сказания и басни о нравах зверей и людей, что народ Эрла извлёк из веков и что старики рассказывали у огня по вечерам, когда дети спрашивали о том, что было давным-давно. Так, на краю тех лужаек, чья чудесная слава была обрамлена цветами, нам никогда не ведомыми, с волшебным лесом позади и сияющим вблизи дворцом, о котором лишь в песнях и поётся, они говорили о простой мудрости старых мужчин и старых женщин: о жатвах и цветении роз и боярышника, о том, когда сажать в садах, о том, что знали дикие звери, как врачевать, как сеять, как крыть соломой и какие ветры в какие времена года веют над знакомыми нам полями.

Тут явились рыцари, что стерегут дворец, чтобы никто не прошёл сквозь заколдованный лес. Четверо, они шли, сияя доспехами, по лужайкам, и лиц их не было видно. За все заколдованные века их жизни они не смели и мечтать о принцессе и никогда не открывали лиц, когда преклоняли перед нею колена в полном вооружении. Но они дали клятву, страшную словами, что никто другой никогда не заговорит с ней, если кто пройдёт сквозь заколдованный лес. С этой клятвой на устах они двинулись к Альверику.

Лиразель смотрела на них с печалью, но не могла их остановить, ибо шли они по велению её отца, которого ей не отвратить. Она хорошо знала, что отец не вправе отозвать приказ, отданный много веков назад по велению Судьбы. Альверик взглянул на их доспехи, что казались ярче любого нашего металла, словно были из тех опор, о которых лишь в песнях и поётся. Потом шагнул им навстречу, обнажая отцовский меч: он думал вогнать тонкое остриё в сочленение какого-нибудь доспеха. Другой меч он взял в левую руку.

Когда первый рыцарь нанёс удар, Альверик отразил его и остановил, но в руку ему ударил толчок, подобный молнии, и меч вылетел у него из руки. Тогда он понял, что никакой земной меч не выдержит оружия Эльфландии, и взял волшебный меч в правую руку. Им он отражал удары стражи принцессы Лиразель, ибо такова была эта четвёрка рыцарей, ждавшая своего часа через все века Эльфландии. И уже ни один из тех мечей не бил его током: лишь дрожь пробегала в металле его собственного клинка, подобная песне, да разгоралось в нём некое свечение, доходившее до сердца Альверика и бодрившее его.

Но по мере того как Альверик продолжал отражать быстрые удары стражи, меч, сродни молнии, утомился этой обороной, ибо в самой его сути были стремительность и отчаянные пути. Подняв вместе с собой руку Альверика, он сам понёс удары на эльфийских рыцарей, и доспехи Эльфландии не смогли его сдержать. Густая странная кровь потекла сквозь щели в латах, и вскоре из того сверкающего отряда двое пали. Ободрённый рвением меча, Альверик бился весело и вскоре сразил третьего, так что остались лишь он да один из стражников, в ком, казалось, была более сильная магия, чем в павших товарищах. Так оно и было: когда Король эльфов впервые заколдовал стражу, он заворожил этого воина первым, пока всё чудо его рун было ещё ново. И в воине, и в его доспехах, и в мече ещё жило нечто от той ранней магии, более мощной, чем любые наития чародейства, что пришли позднее из мысли его повелителя. Но у этого рыцаря, как Альверик скоро почувствовал по руке и по мечу, не было тех трёх верховных рун, о которых говорила старая ведьма, когда ковала меч на своём холме: ибо они хранились непроизнесёнными самим королём Эльфландии, чтобы оградить ими собственное присутствие. Чтобы знать об их существовании, ей, должно быть, пришлось лететь на помеле в Эльфландию и тайно беседовать с королём наедине.

А меч, посетивший Землю из такой дали, разил, как падающие громовые стрелы. Зелёные искры поднимались от доспехов, и багряные, когда меч встречал меч. Густая эльфийская кровь медленно стекала по кирасе из широких разрезов. Лиразель глядела в страхе, изумлении и любви. Сражающиеся, не прекращая боя, ушли в лес. Ветви, срубленные в схватке, падали на них. Руны в далеко странствовавшем мече Альверика ликовали и ревели на эльфийского рыцаря. Наконец во тьме леса, среди ветвей, отсечённых от расколдованных деревьев, ударом, подобным удару грома, расщепляющему дуб, Альверик сразил его.

При том грохоте и при той тишине Лиразель подбежала к нему.

— Скорее! — сказала она. — Ведь у моего отца есть три руны…

Она не осмелилась говорить о них.

— Куда? — спросил Альверик.

И она ответила:

— В поля, что ты знаешь.

Глава IV. Альверик возвращается на Землю спустя много лет

Назад через стерегущий лес шли Альверик и Лиразель. Лишь раз она обернулась к тем цветам и лужайкам, что видны только самым дальним странствиям поэтической мечты в глубочайшем сне, и снова поторопила Альверика. Он выбирал путь мимо деревьев, которые сам расколдовал.

Она не давала ему медлить даже ради выбора тропы и всё гнала прочь от дворца, о котором лишь в песнях и поётся. Другие деревья уже тяжело двигались им вслед из-за тусклой, лишённой чар полосы, которую выжег меч Альверика, и на ходу с недоумением косились на сражённых собратьев, чьи вялые ветви поникли без волшебства и тайны. Когда деревья подступали близко, Лиразель поднимала руку, и они замирали и дальше не шли, а она всё торопила Альверика.

Она знала, что отец её взойдёт по медным ступеням одного из серебряных шпилей, что скоро выйдет на высокий балкон и что возгласит он руну, которой она страшилась. Она слышала, как он поднимается: шаги его гулко отдавались в лесу. Они бежали по равнине за лесом сквозь вечный синий эльфийский день, и она снова и снова оглядывалась и торопила Альверика. Медленно гудели шаги Короля эльфов по тысяче медных ступеней, а Лиразель надеялась достичь рубежа сумерек, с этой стороны дымного и тусклого. И вдруг, в сотый раз взглянув на далёкие балконы сверкающих шпилей, она увидела, как высоко над дворцом, о котором лишь в песнях и поётся, начала отворяться дверь. Она вскрикнула: «Увы!» — но в то же мгновение до них долетел запах шиповника с знакомых нам полей.

Альверик не знал усталости, ибо был молод, а она, ибо была вне возраста. Они бросились вперёд, держась за руки. Король эльфов поднял бороду и уже начал возглашать руну, что можно произнести лишь однажды и против которой не устоит ничто из наших полей, но беглецы вышли за рубеж сумерек, и руна лишь потрясла и смутила земли, по которым Лиразель более не ступала.

Когда Лиразель взглянула на знакомые нам поля, такие же чужие ей, какими некогда были они и для нас, красота их восхитила её. Она смеялась при виде стогов и любила их нелепую прелесть. Пел жаворонок, и Лиразель заговорила с ним, но жаворонок, казалось, не понял; тогда она обратилась к иным чудесам наших полей, ибо всё было ей внове, и о жаворонке забыла. Странным образом пора колокольчиков миновала: цвели наперстянки, боярышник отцвёл, и распустился шиповник. Альверик так и не постиг этого.

Было раннее утро, светило солнце и придавало нашим полям мягкие краски. Лиразель радовалась в этих полях самым обычным вещам, хотя никто не поверил бы, что среди привычных зрелищ земных будней их так много. Она была так счастлива, так весела, так звонко вскрикивала от удивления и смеялась, что Альверику открылась в лютиках красота, о которой он и не мечтал, а в телегах забавность, о которой прежде и не думал. Каждую минуту она с радостным возгласом находила какое-нибудь сокровище Земли, которого он не считал прекрасным. И, глядя, как она приносит нашим полям красоту, более тонкую даже, чем красота шиповника, он увидел, что её ледяной венец растаял.

Так вышла она из дворца, о котором лишь в песнях и поётся, и пошла через поля, о которых мне нет нужды рассказывать, ибо то были привычные поля Земли, что века меняют мало и ненадолго, и пришла с Альвериком вечером к его дому.

Всё переменилось в замке Эрл. В воротах им встретился привратник, которого Альверик знал: тот изумился, увидев их. В зале и на лестнице попались слуги, что ходили за замком, и все оборачивались с удивлением. Альверик знал и их, но все они постарели. И он понял, что за единственный синий день, проведённый в Эльфландии, миновало не менее десяти лет.

Кому не известен этот обычай Эльфландии? И всё же кто не удивился бы, увидев его наяву, как увидел теперь Альверик? Он повернулся к Лиразель и сказал ей, что минуло десять или двенадцать лет. Но это было всё равно что смиренный человек, женившийся на земной принцессе, сообщил бы ей, что потерял шесть пенсов. Время не имело для Лиразель ни цены, ни смысла, и весть о десяти потерянных годах её не встревожила. Она и не подозревала, что значит время для нас, людей.

Альверику сказали, что отец его давно умер. Один из слуг рассказал, что тот умер счастливым, без нетерпения, уповая, что сын исполнит его наказ. Ибо он знал кое-что о путях Эльфландии и понимал, что тем, кто странствует между «здесь» и «там», должно быть присуще то спокойствие, в котором Эльфландия вечно грезит.

Вверх по долине, звеня допоздна, доносилась работа кузнеца. Кузнецом был тот самый человек, что некогда говорил от имени пришедших в длинную багряную залу к лорду Эрла. Все те люди были ещё живы, ибо время, хоть и текло над долиной Эрла, как над всеми знакомыми нам полями, текло мягко, не так, как в наших городах.

Оттуда Альверик и Лиразель направились в обитель Фрира. Найдя его, Альверик попросил обвенчать их по христианскому обряду. Когда Фрир увидел, как красота Лиразель сверкнула среди простых вещей в его маленькой обители, стены которой он украсил безделушками, что порой покупал на ярмарках, он тотчас убоялся, что она не смертного рода. А когда он спросил, откуда она, и она радостно ответила: «Из Эльфландии», добрый человек всплеснул руками и горячо объяснил ей, что все в той стране живут вне спасения. Но она улыбнулась, ибо в Эльфландии всегда была беспечно счастлива, а теперь заботилась лишь об Альверике. Фрир отправился к своим книгам посмотреть, что тут делать.

Он долго читал в молчании, нарушаемом лишь его дыханием, а Альверик и Лиразель стояли перед ним. Наконец он нашёл в книге чин венчания русалки, покинувшей море, хотя о самой Эльфландии добрая книга ничего не говорила. Он сказал, что этого довольно, ибо русалки равно с эльфами живут вне помышлений о спасении. Тогда он послал за колоколом и нужными свечами. Затем, обратившись к Лиразель, он велел ей отречься от всего, что относится к Эльфландии, и торжественно отринуть это, медленно читая из книги слова, подобающие столь благочестивому случаю.

— Добрый Фрир, — ответила Лиразель, — ничто, сказанное в этих полях, не может пересечь рубеж Эльфландии. И хорошо, что это так: ведь у моего отца есть три руны, что могли бы испепелить эту книгу, когда он отзовётся на одно из её заклинаний, если бы хоть слово могло пройти сквозь рубеж сумерек. Я не стану творить заклинаний против отца.

— Но я не могу венчать христианина, — возразил Фрир, — с одной из упорствующих, что живут вне спасения.

Тогда Альверик умолил её, и она произнесла слова из книги, «хотя отец мог бы испепелить это заклинание, — добавила она, — если бы оно когда-либо задело одну из его рун». И когда принесли колокол и свечи, добрый человек обвенчал их в своём маленьком доме по обряду, подобающему венчанию русалки, покинувшей море.

Глава V. Мудрость парламента Эрла

В те свадебные дни жители Эрла часто приходили в замок с дарами и поздравлениями. А по вечерам у себя дома они говорили о том прекрасном, что ждёт долину Эрла благодаря мудрости их поступка, когда они держали речь перед старым лордом в его длинной багряной зале.

Был там Нарл-кузнец, их предводитель. Был Гуик, горный земледелец, владелец клеверных пастбищ близ Эрла, который первым это придумал, поговорив с женой. Был Нехик, погонщик лошадей, и четверо торговцев скотом, и От, охотник на оленей, и Влел, мастер-пахарь. Все они, ещё с тремя, пришли к лорду Эрла с той просьбой, что отправила Альверика в странствие. Теперь они говорили о том добром, что из этого выйдет. Все желали, чтобы долина Эрла прославилась среди людей, как, по их чувству, она того заслуживала. Они искали в летописях, читали книги о пастбищах, но почти нигде не находили даже упоминания о любимой долине. И однажды Гуик сказал: «Пусть нами отныне правит волшебный лорд. Он прославит имя нашей долины, и не останется никого, кто не слыхал бы об Эрле».

Все возрадовались и составили парламент, и двенадцать человек пошли к лорду Эрла. А что было дальше, я уже рассказал.

Теперь за медовухой они говорили о будущем Эрла, о его месте среди прочих долин и о славе, которой он будет пользоваться в мире. Собирались они в большой кузне Нарла и беседовали, а Нарл приносил им медовуху из внутренней комнаты, и Трел приходил поздно, с лесной работы. Медовуха была на клеверном меду, густая и сладкая. Посидев в тёплой комнате и потолковав о повседневных делах долины и нагорий, они обращали мысли к будущему и словно сквозь золотую дымку видели славу Эрла. Один хвалил быков, другой лошадей, третий добрую землю, и все ждали дня, когда иные земли услышат о великом первенстве, которое держит долина Эрла среди долин.

А Время, что приносило эти вечера, уносило их прочь, двигаясь над долиной Эрла, как над всеми знакомыми нам полями. Вновь пришла весна, пора колокольчиков. И однажды, в расцвет диких анемонов, стало известно, что у Альверика и Лиразель родился сын.

На следующую ночь все жители Эрла развели на холме костёр, плясали вокруг него, пили медовуху и ликовали. Весь день таскали они для костра брёвна и ветви из ближнего дикого леса, и зарево его было видно в иных землях. Лишь на бледно-голубых вершинах гор Эльфландии не мелькнул его отблеск, ибо горы эти неподвластны всему, что случается здесь.

Отдыхая от пляски, они садились на землю и предсказывали судьбу Эрла, когда ему станет править сын Альверика со всем волшебством, полученным от матери. Одни говорили, что он поведёт их на войну, другие, что к более глубокой пахоте, и все предрекали лучшую цену за своих быков. Никто не спал в ту ночь: плясали, предсказывали славное будущее и радовались предсказанному. А пуще всего радовались тому, что имя Эрла отныне станут знать и чтить в иных землях.

Альверик искал няньку для сына по всей долине и нагорьям, но нелегко было найти женщину, достойную ходить за дитятей королевского рода Эльфландии. Тех, кого он находил, пугал свет, будто нездешний, не от нашей Земли и не от нашего неба, что порой словно сиял в глазах младенца. Наконец однажды ветреным утром он поднялся на холм одинокой ведьмы и застал её праздно сидящей в дверях: ей нечего было ни проклинать, ни благословлять.

— Ну что, — сказала ведьма, — принёс тебе меч удачу?

— Кто знает, — отвечал Альверик, — что приносит удачу, если мы не видим конца?

Он говорил устало: годы давили на него, и он так и не знал, сколько лет прошло над ним в тот день, когда он ходил в Эльфландию. Гораздо больше, казалось ему, чем за тот же день миновало над Эрлом.

— Да, — сказала ведьма. — Кто знает конец, как не мы?

— Матушка-ведьма, — сказал Альверик, — я женился на дочери короля Эльфландии.

— Это было великое возвышение, — сказала старая ведьма.

— Матушка-ведьма, у нас ребёнок. Кто позаботится о нём?

— Не человеческое это дело, — сказала ведьма.

— Матушка-ведьма, не придёшь ли ты в долину Эрла ходить за ним и быть нянькой в замке? Никто, кроме тебя, на всех этих полях ничего не ведает о делах Эльфландии, кроме принцессы, а она ничего не знает о Земле.

И старая ведьма ответила:

— Ради Короля я приду.

Так ведьма сошла с холма с узлом диковинных пожитков. И так младенца в знакомых нам полях выхаживала та, что знала песни и сказания страны его матери.

Часто, склонившись вдвоём над младенцем, старая ведьма и принцесса Лиразель беседовали, а потом и долгими вечерами, о вещах, о которых Альверик ничего не знал. При всех своих годах и всей мудрости, накопленной за сотню лет и сокрытой от людей, училась всё же ведьма, а учила принцесса Лиразель. Но о Земле и земных путях Лиразель так ничего и не узнала.

А старая ведьма так берегла младенца и так утешала, что за всё младенчество он ни разу не заплакал. У неё были чары, чтобы озарять утро, чары, чтобы веселить день, чары, чтобы унимать кашель, и чары, чтобы детская становилась тёплой, уютной и чуть жуткой: тогда огонь взвивался от звука её заклинания в заколдованных ею поленьях и бросал на потолок большие тени предметов у очага, дрожавшие тёмно и весело.

Дитя растили Лиразель и ведьма, как растят детей, чьи матери просто люди, но он знал сверх того напевы и руны, каких другие дети знакомых нам полей не слышат.

Старая ведьма двигалась по детской с чёрной палкой, охраняя дитя рунами. Если в ветреные ночи сквозняк визжал в какой-нибудь щели, у неё было заклятье, чтобы его утихомирить, и другое, чтобы зачаровать песню, что пел чайник, так что в мелодии слышались намёки на странные вести из мест, скрытых туманом, и ребёнок постигал тайну далёких долин, которых не видели его глаза. А вечером она поднимала эбеновую палку и, стоя перед огнём среди теней, заколдовывала их и заставляла плясать для него. Они принимали всевозможные образы добра и зла, плясали ради забавы младенца, и он узнавал не только то, чем богата Земля: свиней, деревья, верблюдов, крокодилов, волков и уток, добрых псов и кроткую корову, но и более тёмное, чего люди страшились, и то, на что надеялись и о чём догадывались. В эти вечера по стенам детской проходило всё, что случается на свете, и все существа, что на нём живут, и малыш свыкался со знакомыми нам полями. А в тёплые послеобеденные часы ведьма носила его по селу. Все собаки лаяли на её жуткую фигуру, но подойти близко не смели, потому что позади шёл мальчик-слуга и нёс эбеновую палку. Собаки знают многое: знают, как далеко человек может бросить камень, побьёт ли он их или не посмеет. Они поняли и то, что палка эта необычная. И потому держались подальше от диковинной чёрной палки в руке слуги и рычали, а селяне выходили поглядеть. Все радовались, видя, какую чародейную няньку получил юный наследник. «Вот, — говорили они, — ведьма Зироондерел», и заявляли, что она вырастит его на истинных началах волшебства и что при нём случится чудо, которое прославит всю их долину. Они били своих собак, пока те не прятались по домам, но собаки всё равно оставались при своих подозрениях. Так что когда мужчины уходили в кузню Нарла, а дома их стояли тихо в лунном свете, окна Нарла светились, медовуха ходила по кругу и всё больше голосов вплеталось в повесть о грядущей славе Эрла, собаки выходили на мягких лапах на песчаную улицу и выли.

В высокую солнечную детскую приходила Лиразель, принося сияние, которого не было у учёной ведьмы во всех её заклинаниях, и пела сыну песни, какие никто не споёт нам здесь, ибо выучены они по ту сторону рубежа сумерек и сложены певцами, не знавшими власти Времени. Как ни дивны были эти песни, рождённые так далеко от знакомых нам полей, во времена, о которых не пишут историки, и как ни удивлялись люди их странности, когда они плыли летними днями из открытых окон над Эрлом, никто не удивлялся им так, как сама Лиразель земным повадкам своего ребёнка и всем малым человеческим делам, что он совершал всё чаще по мере роста. Все человеческие повадки были ей странны. И всё же она любила его больше отцовского царства, больше сверкающих веков своей нестареющей юности и дворца, о котором лишь в песнях и поётся.

В те дни Альверик понял, что она никогда не свыкнется с земными вещами, никогда не поймёт народа, жившего в долине, никогда не прочтёт мудрых книг без смеха, никогда не полюбит земных обычаев и в замке Эрл будет чувствовать себя не уютнее, чем лесной зверёк, которого Трел поймал бы в силки и посадил в клетку. Он надеялся, что она скоро выучит то, что ей чуждо, и малые различия между нашими полями и Эльфландией перестанут её тревожить. Но наконец он понял, что чуждое останется чуждым навсегда и что века её безвременного дома не так легко отлили её мысли и мечты, чтобы их могли изменить наши краткие годы здесь. Постигнув это, он постиг истину.