Пять замерзших сердец

В конце концов позади были изматывающие часы обыска. Я сделал над собой нечеловеческое усилие и тронулся с места. Меня ждала Жозетта, следовало вернуться, отринув желание прогуляться по холодку в старом порту, успокоиться и, глядя на башни из другого века, защититься пустотой и одиночеством.

Я лягу спать. Постараюсь выкинуть из головы слова «допрос», «задержание» и «обыск», пусть их произносят герои детективных фильмов. Хочу проснуться завтра утром рядом с Катрин и оказаться в нашей настоящей жизни.

Анаис

Вторник, 27 февраля 2001 г.: ужасный день

Вчерашний был не лучше. Верхом кошмара стал просмотр вместе с бабулей выпуска новостей.

Я ничего не понимаю. Пытаюсь найти связь между мамой и этой историей. Стараюсь понять, разобраться. Я думала о случившемся всю ночь (почти). Вчера вечером я не спала, когда вернулся папа. Мне до ужаса хотелось пойти к нему, спросить, что случилось, что ему известно, что он им сказал… Вряд ли он был расположен отвечать. Я тихонько спустилась и увидела, что он сидит на диване с убитым видом, спрятав лицо в ладонях. Я пошла к себе, жалея, что застала отца, взрослого и сильного мужчину, печальным, как ребенок…

Я очень плохо спала. Прокручивала в голове события дня. Искала ошибку. Проблему с «кастингом». Что-то не сходилось. Я думала о соучениках по коллежу, о «болотном» деле. Слава богу, вчера наша фамилия по телевизору не прозвучала, но… Что, если это все-таки случится? Если расскажут о маме? Не представляю, как переживу это. Не знаю, сумею или нет. Хочу вернуться на двое суток назад. И чтобы все стало, как раньше.

Сегодня утром, за завтраком, аппетита не было совсем. Папа подбадривал меня, уговаривал поесть, пытался улыбаться, но я видела, что ему совсем плохо: глаза красные, лицо усталое, пустой взгляд… И проглотить он ничего не мог, как и я.

Папа сказал, что взял отгул, и мы немного поговорили, я в этом нуждалась. По сути, обменялись банальными фразами. «Это ошибка, они ее отпустят». Папа верит, что так все и будет. Он привел в пример дела, где обвиняемые оказывались невиновными, а правосудие давало задний ход, но не упомянул тех, кто сидит в тюрьме «без вины виноватым»… Потом папа добавил: «Ее задержали, а не арестовали». Он посмотрел на часы. Прошли сутки, а она все еще там.

– Думаешь, мама смогла уснуть? – спросила я. Наверное, вопрос прозвучал глупо. Да, мама, может, и не в тюрьме, но все-таки в камере, и мне трудно это вообразить.

– А с тобой все хорошо, папа? Держишься?

– Я в порядке.

Он совсем не умеет врать. Я спросила, как прошел допрос. Сначала он объяснил, что такое уголовная полиция, та самая, которая занимается расследованиями. Потом сказал: «Офицер уголовной полиции задавал мне вопросы о твоей матери, обо мне, о нас… О моем расписании. Больше ни о чем».

Ясно было, что ему не хочется откровенничать, и он напомнил, что мне пора выходить, иначе опоздаю. Как будто это имело значение…

В коллеже день оказался сложным. Все говорили об одном. О задержанной женщине и допросе ее мужа. Можно подумать, всю Ла-Рошель интересует это дело и люди собираются следить за его развитием, как за увлекательным сериалом. Хорошо хоть фамилий пока не знают, но надолго ли… Мне было трудно дышать. Я притворялась, что ничего не знаю, но внутри все болело. И собраться было невозможно.

Сразу после занятий я вернулась домой. Пустилась бы бегом, если бы не боялась сойти за сумасшедшую. Если бы могла, перенеслась бы на луну, сейчас же, немедленно. Чтобы исчезнуть с лица земли.

Марк

Я размышляю, сидя за кухонным столом. Кажется, только этим я теперь и занимаюсь: размышляю. Задаюсь вопросами. Ищу и не нахожу ответов.

Я отвез Флориана в школу. Предупредил учителя, что в ближайшие дни он может стать неуравновешенным. «В нашем доме сейчас непростая обстановка», – так я это сформулировал. Фраза обо всем и ни о чем: можно решить, что родители на грани разрыва, что за едой все ссорятся, кричат, один из супругов спит на диване… Хотя ничего подобного нет и в помине. Мать отсутствует, но не по собственной воле. Она спала не на диване, а в камере в комиссариате, что необычно. Я хочу, чтобы ни Флориан, ни его учитель, ни Анаис не узнали о любовнике жены. Сам я выяснил это вчера на допросе, и меня как током шибануло, а теперь только о том и думаю.

На вопрос «кто?» ответ уже есть: Жиль Лансье. На вопрос «почему?» ответа нет. Катрин всегда была любящей женой. Иногда даже слишком: ревнивая собственница, она могла разнервничаться, даже закатить истерику, особенно когда меня нет дома. «Если ты меня бросаешь» – так у нее это называется. Неужели Катрин считала, что я ею пренебрегаю? Мне всегда казалось, что я делаю для нее максимум возможного. Да, я много работаю, часто поздно возвращаюсь, иногда отсутствую по несколько дней, но это для того, чтобы обеспечить Катрин комфортную жизнь: красивый дом, роскошные отпуска, свободное время, которое она может тратить на себя… Свободное время… Возможно, слишком много свободного времени. Я все время вспоминаю фразу о тайном саде женщин, которую услышал на днях. У Катрин был такой сад. Не исключено, что большой. Зачем она мне это сказала? Знала, что ее рано или поздно арестуют? Что я однажды обнаружу ее тайный сад?

Я хотел бы отправиться в комиссариат и заняться поисками.

Допросить ее самостоятельно. «Катрин Дюпюи, прошу вас все мне объяснить». Чтобы я смог понять, как она встретила этого мужчину и что между ними произошло. Возможно, только секс? Или она была влюблена (кажется, полицейские сказали, что она очень болезненно отреагировала на их разрыв)? И – главное – если предположить, что она и правда убила жену этого человека, то по какой причине? Я задаю себе вопросы, как если бы мог поверить в подобное, но всем нутром противлюсь таким предположениям. Катрин не способна на убийство. Беатрис Лансье убил кто-то другой. И сделал все, чтобы вместо него обвинили Катрин.

Или же… А что, если это ее муж? Если Жиль Л. захотел избавиться от своей жены, чтобы было проще отнять у меня мою?

Как бы там ни было, я обязательно набью ему морду. Как и многим другим рогоносцам, мне станет легче, если сорву на нем злость… Хоть это и не в моем стиле и вряд ли что-то изменит. Мгновение спустя говорю себе: Катрин виновата не меньше любовника (подобные истории происходят по взаимному согласию между взрослыми людьми), спрос с них одинаковый… Стоит ли винить человека за то, что он нравится моей жене? Нет, если, конечно, он не сделал все возможное, чтобы сломить ее сопротивление… Потому-то я и хочу узнать как можно больше об истории, которая не идет у меня из головы. Есть другая причина заранее отказаться от выяснения отношений: Жиль Л. потерял жену… при ужасных обстоятельствах. Трудно забыть, что мерзавец спал с моей женой, но, если я начну тешить эго оскорбленного самца, это вряд ли что-то изменит.

Мысли, мысли, мысли… Никуда от них не деться, но я должен использовать второй день отгула, чтобы найти адвоката. Не просто адвоката – лучшего в городе.

Жозетта

Я позвонила Натали, чтобы рассказать о случившемся с ее сестрой. Оттягивала этот момент, сколько могла. Я бы все отдала, чтобы не пришлось говорить подобное ни ей, ни любому другому человеку. Мои дочери всегда были очень близки, и я побаивалась реакции Натали. Не знала, с чего начать. Как выговорить: «Твою сестру взяли под стражу, ее подозревают в убийстве…» Горло перехватило, боюсь, не сумею издать ни звука, но трубку все-таки снимаю. Сейчас середина дня, у Натали перерыв на обед. Она ответила сразу, и я не стала ходить вокруг да около, объяснила все коротко и сухо. Дочь вскрикнула: «Нет, не может быть!» И я рассказала то, что мне было известно, как будто убеждала нас обеих.

– Она ночевала в камере, можешь себе представить? – произнесла я, всхлипывая и сморкаясь.

– Даже пытаться не буду. Просто ужас! Как Марк и дети?

– Им тяжело… Не знаю… Все мы ошеломлены… Бедные дети… Я очень за них тревожусь. За Марка тоже. Видела бы ты его вчера после допроса… Бледный как смерть.

– Несчастный…

– Он сильный и рук не опустит. Он уже сражается. Сегодня ищет адвоката, специалиста по уголовному праву.

– Адвоката?! Все так плохо?

Полицейские посоветовали. В любом случае у Катрин должен быть адвокат. Сейчас она не арестована, а просто задержана и считает, что адвокат ей не нужен, но, если будут последствия, понадобится защитник.

– Поверить не могу…

– Я тоже, дорогая… Мне все кажется, что это сон, только вот будильник никак не зазвонит.

– Я должна вернуться, мама, уже два часа, скоро придет первый пациент. Ты справишься? Хочешь, я отменю на этой неделе прием и завтра же приеду?

– Нет, сейчас не стоит. Катрин наверняка вот-вот отпустят…

– Очень на это надеюсь. Я позвоню вечером, из дома. Держись, мама.

Она закончила разговор, не дав мне ответить: «Целую тебя, дорогая!» Я ненадолго задумалась. Мне показалось, или Натали и вправду не запаниковала? Если да, значит она, как и я, не верит в виновность сестры. Она слишком хорошо знает Катрин, чтобы подозревать ее, знает гораздо лучше меня: та всегда доверяла младшей сестре и была с ней откровенна. Неужели Натали что-то известно? Например, о любовнике? Я обомлела, когда Марк сообщил мне об этом по телефону. Катрин, жена одного из лучших на свете мужчин, завела любовника?! Никогда бы не поверила. Странно, но я вдруг спросила себя, знаю ли Катрин так хорошо, как мне всегда казалось?

Марк

– Господин Дюпюи?

– Он самый.

– Я звоню из комиссариата, у меня для вас важное сообщение.

Я напрягаюсь, невольно задерживаю дыхание. Полицейский вряд ли заговорил бы этим тоном и такими словами, решив сообщить, что Катрин отпускают. Наверное, начал бы так: «У меня для вас хорошая новость…» Увы…

– Ваша жена предстала перед следственным судьей, он изучил материалы дела, после чего судья по контролю за соблюдением прав и содержанием под стражей принял решение о временном помещении ее под арест. Ее переведут в тюрьму в Сенте 2.

Я так сильно изумился, что не сразу смог ответить. Не поверил. Это бред, морок.

– Невозможно! Невероятно! Вы совершаете непоправимую ошибку!

– Мне очень жаль, господин Дюпюи, поверьте, но против госпожи Дюпюи говорят серьезные улики.

Я нажимаю на кнопку, не дождавшись конца разговора. Меня проинформировали. Мое мнение никого не интересует. Я вне себя. На меня как будто бомбу сбросили. Все вокруг рушится. Сегодня утром я нанял адвоката, а вечером узнаю о переводе Катрин в тюрьму. Юрист не сотворил чуда. Решаю позвонить мэтру Дерикуру. Он говорит, что сам собирался со мной связаться, но отвлекся по срочной надобности, и просит его извинить. Адвокат подтверждает, что успел ознакомиться с документами перед встречей Катрин с судьей, на которой он тоже присутствовал. Да, ее перевели в тюрьму, что вовсе не подтверждает ее вины. До суда она априори невиновна, но в деле, по словам законника, «хватает вызывающих тревогу элементов». Придется выстроить надежную систему защиты. Дерикур предлагает встретиться завтра и подвести промежуточные итоги. Я отвечаю: «Согласен, но в конце дня». Не хочу злоупотреблять отгулами, они мне еще понадобятся. Мы договариваемся на 18:30 и прощаемся. Несколько минут я сижу, как каменный. Реальность ужасает. Элементы, вызывающие тревогу? Мэтр, похоже, допускает, что Катрин могла совершить это кошмарное преступление? Я – нет! Я верю в возможность совпадений, простых совпадений в чистом виде, и в настигшее нас невезение.

Катрин посадят. Как такое возможно? Ее наверняка уже привезли в Сент! В Сент! Час езды от Ла-Рошели… Что я скажу Анаис и Флориану? Как сообщают подобные вещи? Я чувствую себя беспомощным, как солдат, призванный на войну и не получивший никакого оружия. Проговариваю про себя фразы, воображаю их реакции, крики, слезы, горе. Чем успокоить их? Как защитить, помочь перенести грядущие перипетии судьбы? Как взять себя в руки? Мозг не дает ответа, мысли мечутся в голове, как перепуганные летучие мыши. Перехожу от возвышенных психологических размышлений к «низким» материальным. Моя жена в тюрьме. Скоро эта новость распространится. Придется перекраивать всю нашу повседневную жизнь, решать проблему на работе, среди соседей, знакомых и друзей… А что делать с детьми? Не хочу, чтобы им тоже досталось! Мы должны быть готовы терпеть чужие суждения – и осуждение! – косые взгляды, даже слухи.

Не знаю как, но я должен буду справиться, хоть и не готов и не знаю, что делать: все случилось слишком неожиданно. Неизбежные трудности тяжелым грузом ложатся на плечи.

Анаис

Вторник, 27 февраля 2001 г. (bis… около 23:00): ни в коем случае не произносить фразу «Мама не вернется…»

Повторяю, чтобы осознать: мама не вернется. Папа сообщил нам вчера вечером, перед ужином. В детали не вдавался, может, не знал, а может, специально! Он сказал: «Мама сегодня вечером не вернется… И завтра тоже… Они решили поместить ее в тюрьму. Неизвестно, когда она выйдет, но мы делаем все, чтобы доказать ее невиновность. Она невиновна, можете в этом не сомневаться. Вы ведь знаете свою мамочку». Фло спросил: «А что она сделала?» – ему явно не все было понятно. Папа посмотрел на меня, призывая не вмешиваться, и объяснил: «Полицейские думают, она сделала большую глупость…» Ничего себе «глупость» – убить человека несколькими ударами ножа… Мне хотелось хихикнуть, но я сдержалась. Вообще-то, смешного мало. Фло еще совсем малыш, его необходимо защищать. Потом он раскапризничался: «Сегодня Мардигра 3, кто спечет блины, раз мамы нет?»

Мы с папой понурились, нам было лень возиться, но Фло ударился в рыдания, пришлось уступить – вопреки папиным принципам – и напечь ему блинов. Чтобы утешить. Пусть ему кажется, что наша жизнь не изменилась, не рухнула в одночасье и мы будем жить, как жили. Мы станем разыгрывать комедию счастья для моего брата, уж постараемся, при нем будем носить маски. Ничего, потерпим. Как сегодня вечером. Фло снова расплакался, когда пришлось укладываться спать без любимой мамочки, но потом мы с папой немножко поговорили. Он рассказал о нанятом адвокате (лучшем, разумеется!). «Не волнуйся, милая. Мы ее вытащим: твоей матери не место в тюрьме». Я заплакала. Думала о маме, пыталась представить ее в камере, жутком месте, рядом со страшными арестантами. Да, моей маме нечего делать в тюрьме. Она не убийца.

Марк

Случается, после тяжелой ночи утро начинается плохо и день продолжается не лучше, так что хочется сунуть голову под холодную воду или нырнуть и утопиться. Я не ожидал, что мы так быстро окажемся «под обстрелом», что нас начнут обсуждать. Я говорю «нас», хотя судачат о Катрин, но мы семья и тесно связаны друг с другом. У меня есть неприятное ощущение, что в тонкости никто вдаваться не будет. Люди решат: «Все они одним миром мазаны». Я не был готов к статье в La Charente libre, напечатанной на первой полосе с единственной целью – держать читателей в курсе самых свежих подробностей. Автор назвал нашу фамилию, лишив нас анонимности и превратив в комедийных персонажей.

Подозреваемая помещена под арест, открыто следствие после обнаружения трупа в Тасдонском болоте.

Женщина 37 лет была задержана, а позже переведена в тюрьму, после того как в субботу нашли тело погибшей, сообщил вчера вечером на пресс-конференции представитель суда Ла-Рошели. Подозреваемая, Катрин Дюпюи, заявила о своей невиновности.

Напомним факты: Беатрис Лансье, 40 лет, исчезла после занятий йогой в прошлый вторник. Ее тело было найдено в субботу. Она получила семь ударов ножом. У нее остались дети 5 и 14 лет.

Я перечитал статью как минимум три раза и поспешил спрятать газету, услышав шаги спускающейся к завтраку Анаис. Она здоровается мрачным тоном, глаза у нее опухли от слез. Моя дочь не понимает, что происходит, она тоскует по матери. Нелегко быть одной, особенно при таких обстоятельствах. Боюсь думать, что ее ждет в коллеже после выхода статьи: газету продают по всему городу. Нужно ее предупредить. Нельзя делать вид, что все в порядке. Не в порядке, это наша реальность, а я чувствую себя бессильным, не способным защитить дочь.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Анаис…

Анаис

Среда, 28 февраля 2001 г.: прими это с открытым забралом

Когда отец называет меня Анаис, а не «моя дорогая» или каким-нибудь другим милым прозвищем, это всегда дурной знак. Так бывает, если он чем-то недоволен или случилось что-то серьезное. Я бы предпочла первое… Лучше бы я провинилась!

Но случилось другое… наша фамилия попала в газеты. Мерзость ужасная! Моя мама ни в чем не виновата, ее выставляют убийцей, а теперь все узнают, что она в тюрьме. Мало того, что я боюсь за нее, теперь придется пережить худший стыд в жизни.

Хочу улететь с Земли, немедленно, или закопаться в землю, как дождевой червь, или впасть в спячку на несколько месяцев, как медведь, чтобы обо мне все забыли. А главное – забыли о моей маме. Оставили в покое ее и меня. В покое.

Она НЕ-ВИ-НОВ-НА, будьте вы все неладны!

Жозетта

Катрин в тюрьме. Три не сопрягающихся друг с другом слова.

Я никогда в жизни не думала, что доживу до такого.

Как это с нами случилось? Хочется задать вопрос дочери, пусть бы объяснила. Не могу поверить, что она совершила подобное. Это невозможно. Так откуда взялись подозрения в ее адрес? Сегодня вечером, после встречи с адвокатом, Марк будет знать больше. А пока я трясусь от страха. И очень волнуюсь за внуков.

Сегодня я приехала провести с ними день. Пока их мать отсутствует, буду проводить с ними все среды. Пока все не утрясется. Марк попросил помочь меня, няню Мартину. Это нормально. Наша семья ранена в сердце, и мы должны сплотиться. Особенно теперь, после публикации треклятой статьи. Фамилия запятнана. Бедный Марк, несчастные дети… Надеюсь, журналисты не выставят их жизнь на всеобщее обсуждение в своих помойных газетенках или по телевизору. Это было бы ужасно. Надежда, впрочем, слабая: Марк только что сообщил, что один писака караулил его у работы, а он ведь еще не встретился ни с руководством, ни с персоналом. Ни стыда ни совести у журналюг, им бы только шум поднять: то есть разрушить семью. Наш мир – гадкое место.

Анаис была в прострации и всю вторую половину дня провела в своей комнате. Я не решилась выйти погулять с Флорианом – не хотела оставлять девочку одну – хотя это чистый идиотизм, ведь на лбу моего внука не написано: «Флориан Дюпюи». И мы остались дома. Малыш смотрел мультики, а я пекла для него печенье.

Он с удручающей регулярностью спрашивает, когда снова увидит мамочку и все ли с ней в порядке. Что отвечать? Я пытаюсь успокоить внука, а чтобы отвлечь, прошу что-нибудь нарисовать и обещаю: «Скоро ты сможешь подарить эту картинку маме!»

В голове роятся вопросы… Когда я увижу Катрин – дочь, которую у меня так жестоко отняли?

Тяжко не иметь о ней известий. Похоже, это нормально: поначалу посещения запрещены, звонки тоже. Надолго? Неизвестно. В довершение всех несчастий ее отвезли в Сент! От Ла-Рошели час пятнадцать езды, около ста километров. Беда… Адвокат уже пообещал Марку, что сделает запрос на свидание с Катрин. У меня до сих пор не укладывается в голове, что я увижу дочь и поговорю с ней в тюрьме, в помещении для свиданий. Заранее становится дурно. Хуже всего, что детям придется пройти через это испытание! Не прощу правосудию, что наказывает нас, без вины виноватых.

Натали

Она это сделала.

Я твержу это себе со вчерашнего дня. С того момента, как позвонила мама и сообщила новость.

Анаис

Среда, 28 февраля 2001 г.: наитие

Я писала сегодня утром и теперь снова берусь за перо. Между делом сходила в коллеж. Без всякого желания. И среди одноклассников, конечно же, нашелся кое-кто (точнее одна, решившаяся заговорить со мной на перемене), чей отец или мать привыкли читать за завтраком газету… Селия задала вопрос как бы между прочим. Отвела меня в сторонку – сама тактичность. Упомянула статью милым тоном (мол, «я всем сердцем тебе сочувствую»). Мне хотелось бы от всего отпереться и исчезнуть, но я сказала: «Произошла ошибка, это не она». Селия встречалась с моей мамой, и я уверена, что она тоже не считает ее убийцей. Селия вроде бы согласилась со мной, положила руку мне на плечо, как будто хотела подбодрить, а потом вернулась к своей банде, пообещав напоследок: «Я никому и словечка не скажу!»

Сладкие обещания… Я уверена, она собиралась поинтересничать, поважничать («я знаю, а вы нет»), чтобы ее упрашивали поделиться, а она бы многозначительно молчала, а потом выдала громким шепотом, сделав «страшные глаза»: «Тсс, это секрет, но так и быть – расскажу…» Вижу эту сцену, как наяву. В конце перемены на меня уже пялились, кто-то косился, другие провожали взглядами. Мне чудились шепотки. Я не страдаю паранойей, но уверена: слухи начали распространяться.

Я больше никогда не заговорю с Селией.

Марк

Мэтр Дерикур принимает меня в своем кабинете с часовым опозданием. Мне бы и в голову не пришло укорить адвоката… Ведь он потрудился отправиться в Сент сегодня, во второй половине дня, чтобы провести первый разговор с Катрин.

Наш юрист высокого роста и всегда непробиваемо серьезен. На секунду воображаю его на процессе – он наверняка производит внушительное впечатление на публику. Надеюсь, мне не придется увидеть его за работой, потому что все быстро закончится и до суда дело не дойдет. К Дерикуру мне порекомендовал обратиться мой патрон Жан-Марк, а я ему очень доверяю.

Мэтр предлагает мне располагаться и открывает лежащую перед ним папку. На удивление, толстую. Он объясняет, что делал выписки из протоколов допросов Катрин и отчета патологоанатома, сообщает детали совершенного убийства: «Жертва приняла снотворное, ее нашли со связанными лодыжками и запястьями, она заколота семью ударами ножа, похожего на большой кухонный, один из которых – в сердце – оказался смертельным. Сексуального насилия не было, жертву не пытали, но отрезали волосы, вернее, отсекли. Как будто стремились изуродовать», – добавляет он.

– Моя жена на такое не способна! – категоричным тоном заявляю я. Это ужасное убийство не может быть делом рук Катрин. Мне непонятен скепсис во взгляде адвоката. Он словно говорит: «Других, даже близких по-настоящему людей узнать невозможно…» В ответ я твердо повторяю: «Она не способна!»

– Для меня не имеет значения, виновна она или нет, господин Дюпюи, я защитник и сделаю все, что будет в моих силах. Точно можно сказать одно: у вашей жены нет алиби.

Мэтр Дерикур излагает подробности.

В момент убийства Катрин не была с Джессикой в бассейне, как записано в ее ежедневнике и вопреки привычному расписанию. Около 16:30 она по телефону отменила встречу с подругой, сказав, что не очень хорошо себя чувствует, и не позвонила Мартине сообщить, что заберет Флориана из школы, а осталась у телевизора в ожидании 19:00. Анаис была у подружки, я – на работе. Ничто и никто не может доказать, что моя жена в момент совершения преступления спокойно отдыхала на диване. Жаль, что сосед не видел, как она вернулась домой между 16:00 и 16:30 и снова ушла за несколько секунд до 19:00.

Ничто на данный момент не обеляет Катрин. Ничто формально ее не обвиняет (на жертве нет следов ее ДНК и отпечатков пальцев), но существует «совокупность косвенных доказательств». Тот факт, что обе женщины занимались на одних и тех же курсах йоги и в последний раз выходили вместе. Беатрис была женой любовника моей жены, Катрин «вроде бы случайно» не взяла с собой в тот день телефон, а назавтра тщательно вымыла машину… Отменила сеанс плавания, а сына из школы не забрала… Совпадения? Если и так, то неприятные, что есть, то есть, но можно ли из-за них считать ее виновной в преступлении?

На допросах Катрин была немногословна. Наверное, от потрясения. У нее имелось право молчать, и она им воспользовалась. Только твердила: «Я вернулась домой вскоре после йоги. По дороге зашла в ближайший супермаркет». А еще она обвинила Жиля Лансье и удивилась, что его до сих пор не задержали. Мужья часто устраняют жен, это банальный сценарий. В качестве линии защиты Катрин выбрала нападение. Думаю, мэтр Дерикур поступит так же.

– Господина Лансье допросили в качестве свободного свидетеля, как и вас.

Адвокат напоминает мне, что именно муж очень быстро заявил об исчезновении супруги и был очень встревожен. Хочу сказать: «Это ничего не значит: так проще всего направить подозрения на другого человека».

– У господина Лансье есть алиби. Причем надежное: всю вторую половину дня вторника он провел на работе. Секретарша и коллеги это подтвердили.