Развод. Ты же не выгонишь сестру?

Лолита Ланская

Развод. Ты же не выгонишь сестру?

Глава 1. Да скажи ты ей уже

— Да скажи ты ей уже, Игорь, сколько можно тянуть, у меня скоро живот будет видно.

Голос сестры доносится из маленькой комнаты, дверь которой приоткрыта на ширину ладони, и я стою в коридоре с тортом на вытянутых руках, как официантка с подносом, и никак не могу понять, почему не делаю ни шага ни вперёд, ни назад. «Наполеон» я купила в кондитерской на углу по дороге с работы, и весь обратный путь везла его в автобусе, придерживая коробку, чтобы крем не сполз на одну сторону. Дома Даша помогла мне переложить торт на блюдо. Света закрылась у себя, а Игорь ещё не вернулся из магазина. Свечей в кухонном ящике оказалось всего двенадцать, и Даша умчалась за остальными, пообещав вернуться через десять минут. Я собиралась дождаться её, но услышала голос сестры и решила пока поздравить без остальных свечей. Зажгла те, что были, спичкой, с третьей попытки, и понесла праздник по коридору, стараясь не дышать на огонь. Теперь пламя дрожит от сквозняка из-под входной двери, воск медленно стекает по свечам на сливочный крем, и я смотрю на это так, будто речь идёт о чужом торте в чужой прихожей.

Прихожая у нас маленькая, и в ней всё на виду: Игоревы ботинки, которые он опять не поставил на полку, Дашин велосипед, прислонённый к вешалке, зеркало в светлой деревянной раме и над ним фотография мамы в вязаной кофте, сделанная за год до её болезни. Мама смотрит с этого снимка так, как смотрела всегда, когда я приходила домой позже обещанного и делала вид, что ничего не случилось. В зеркале отражается женщина с тортом. Кисти у неё красные от постоянного мытья и антисептика в процедурной, а волосы собраны в хвост, который давно пора переделать. Я почти не узнаю в ней себя, хотя мне всего сорок четыре, и выгляжу, если верить Оксане, лучше, чем в прошлом году.

Квартира у нас на Вокзальной, трёхкомнатная, и гостиной в ней нет, если не считать большой кухни, где мы принимаем гостей, потому что за круглым столом помещаются все, кто нам дорог. Маленькая комната когда-то была Игоревым кабинетом, пока он не решил, что в кабинете слишком тихо и скучно, и не перенёс свои папки в гараж. Теперь там живёт Света. Вернее, она там ночует, потому что днём её почти не бывает дома: то она на работе в автосервисе, то у подруг, то просто сидит в машине на парковке и смотрит в телефон. Я ей выделила эту комнату в сентябре, когда она пришла ко мне с одним чемоданом и сказала, что это ненадолго, пока не встанет на ноги. Полгода прошло, а она всё ещё живёт у меня. И, как выясняется сейчас, ждёт ребёнка.

Из комнаты снова доносится Светин голос. Говорит она быстро, с придыханием, так, будто боится, что её перебьют, и я слышу в её голосе то, что раньше не пришло бы мне в голову: в нём нет страха перед Игорем. Есть раздражение, как у человека, который давно стоит в очереди и понимает, что перед ним опять пропускают кого-то другого.

— Игорь, ну ты же обещал. Ты сказал, что до моего дня рождения всё объяснишь, и вот он, мой день рождения, а ты опять говоришь «потом». Девятнадцать недель, я уже не могу это прятать под свободной футболкой. Я не могу больше жить с ней под одной крышей и есть её суп, понимаешь? Каждое утро выхожу на кухню, а она уже там стоит с чайником и имбирём и смотрит на меня так, будто я ей что-то должна.

Сначала слова проходят мимо меня, как сквозняк сквозь приоткрытую дверь: вроде чувствуешь, а вроде и нет. Только слово «суп» цепляется за что-то внутри и не отпускает, и я думаю, что это глупость, при чём тут суп. Потом до меня доходит всё целиком, одним куском, и первое, на что я смотрю, — не дверь и не сестра за ней, а торт. Воск падает на белый крем и застывает маленькими каплями, похожими на пуговицы. Я думаю, что их придётся счищать ножом, что крем испортится, что Даша придёт и спросит, почему у тёти торт в пятнах. Глупость, конечно, но мысль цепляется именно за неё, потому что за неё можно держаться.

Девятнадцать недель. Я считаю в уме, отсчитывая назад и делая поправку на акушерский срок. Получается, забеременела она примерно в конце ноября. В конце ноября Игорь вернулся из рейса, я помню это точно, потому что в тот вечер он скинул ботинки, прошёл в ванную, а потом долго ходил по квартире в мокрых носках, пока я не спросила, что он ищет. Он ничего не искал. Он просто не знал, куда себя деть, и я объяснила это усталостью, потому что так объясняла всё.

Игоря я встретила двадцать лет назад на свадьбе у общих знакомых, где он танцевал с тётками с такой серьёзностью, будто от этого зависит его карьера. Через полгода мы расписались в ЗАГСе, и я верила, что вдвоём мы вытянем всё, что на нас свалится. Тогда я ещё не понимала, что привычку всё держать на себе принесу и в этот брак. Я уже растила Свету, но всё равно верила: с Игорем рядом мне больше не придётся справляться одной.

Я не вхожу. Ноги стоят, и всё, ни вперёд, ни назад. Руки держат широкое блюдо с тортом, на котором ещё горят двенадцать свечей, и на одно нелепое мгновение мне кажется, что если я сейчас сделаю шаг, то вместе с тортом рухну на линолеум, и от этого уже невозможно будет отмахнуться. Я жду, что кто-нибудь скажет что-нибудь ещё. В комнате тихо, только звякает ложка о блюдце, и я представляю, как Света сидит на диване и размешивает в кружке сахар из нашего шкафа, из пачки, которую купила я.

* * *

В пятницу, двадцатого марта, утром я ещё ничего не знаю. На кухне ещё пахнет подгоревшим тестом. Вчера я до полуночи пыталась испечь торт: отвлеклась на стирку, передержала коржи, а начать заново уже не хватило ни продуктов, ни сил. Решила, что после смены куплю «Наполеон» в кондитерской на углу. Игорь пришёл из рейса в шесть утра, тяжело сел на табуретку в прихожей, стянул носки и заворчал, что весь дом в муке, хотя мука осталась только на моём фартуке. Потом он всё-таки поцеловал меня в макушку, как целовал все двадцать лет, не глядя, и пообещал привезти шампанское, «раз уж у нашей именинницы такой праздник». Он всегда произносит это слово с лёгкой иронией, будто берёт его в невидимые кавычки.

Даша в это время уже сидит в своей комнате, закрыв дверь на защёлку, и надувает шарики, один за другим, так что у неё, наверное, щёки болят. Из-за двери доносится её шёпот, потом короткий смех, потом снова шёпот, и я делаю вид, что ничего не слышу. Когда она выходит на кухню за хлебом, к футболке у неё прилипла голубая ниточка, а на пальцах следы от фломастера, которым она, видимо, что-то написала на шариках. Я спрашиваю, что там написано. Она говорит, что это секрет, показывает мне язык, как в пять лет, и я думаю, что давно не видела её такой спокойной, без привычной складки между бровей.

Света выходит на кухню бледная, как лист бумаги, в растянутой футболке, которая ей уже тесновата. Я предлагаю ей кофе, она отмахивается и садится на табуретку у окна, прикрыв рот ладонью. Я ставлю чайник, достаю из шкафчика имбирь, режу его тонкими кружочками и говорю, что ей сегодня тридцать четыре, а она всё ещё завтракает одним кофе и потом жалуется на желудок. Она закатывает глаза и смеётся, и смех у неё получается хриплым, незнакомым, но в тот момент я думаю только о том, что надо не забыть купить мёд, потому что мёд в доме кончился ещё в понедельник.

— Вер, ты опять меня жалеешь? — спрашивает Света, не поднимая головы, и пальцы её ходят по краю кружки, будто по клавиатуре. — Ты так смотришь, будто я тебе должна что-то объяснить.

— Я не смотрю, я ставлю чайник, — отвечаю я и отворачиваюсь к плите, чтобы она не видела, как я недовольно поджимаю губы. — Ты пей имбирь, а потом уже будем разговаривать, хорошо?

Она не отвечает. Держит кружку обеими руками, как будто та может согреть не только руки, и смотрит в окно, где напротив подъезда мальчишки гоняют мяч по мокрому асфальту. Потом говорит тихо, что ей всё время хочется спать, что она не выносит запах жареного лука и что даже Дашины шарики её раздражают. Я киваю и говорю, что ей всё-таки стоит записаться к врачу. Света уже не раз уверяла меня, что проверялась и ничего серьёзного у неё нет. Она усмехается так, будто я сказала что-то очень глупое, и отворачивается к окну.

Игорь в это время стоит у того же окна с кружкой кофе и смотрит во двор, где вокруг вчерашних луж дворник собирает мокрые листья. Я спрашиваю, что там такого интересного. Он говорит «ничего» и тут же добавляет, что Света опять выглядит больной и ей нужно к врачу, а не к моим травам. Я отвечаю, что я двадцать лет в процедурной и не собираюсь заменять врачей имбирём, пусть не забывает. Он поворачивается ко мне с таким лицом, будто хочет что-то сказать, но не говорит. Ставит кружку в раковину, целует меня в висок и уходит спать, потому что после рейса ему нужно хотя бы два часа лежать горизонтально, иначе, по его словам, он начинает разговаривать сам с собой.

На работе я весь день думаю о празднике. Между капельницами пишу Даше в мессенджер, где лежит мамина скатерть с синей вышивкой, и прошу положить её на кухонный стол, а не на диван, где её опять зальют чаем. Даша отвечает голосовым, что всё понятно, что она уже купила тёте серёжки, на свои, с карманных, и чтобы я не смела говорить, что это ерунда. Я слушаю её голос в туалете, у раковины, и улыбаюсь так широко, что сама себя не узнаю. Оксана заглядывает в процедурную с пачкой печенья и спрашивает, не собираюсь ли я устроить тут свадьбу. Я говорю, что собираюсь устроить день рождения сестре, и что за тортом зайду после работы. Оксана фыркает и говорит, что с моей роднёй только торт и остаётся: ни поздравить нормально, ни поругаться толком. Потом она становится серьёзнее, смотрит мне в глаза и добавляет, что если Света опять попросит у меня денег, я должна сказать нет, и пусть Света хоть неделю на меня обижается. Я смеюсь и говорю, что Света денег не просит, она просит внимания, а внимание у нас в семье бесплатное. И тут же понимаю, что сказала что-то смешное и печальное одновременно.

Потом я отпрашиваюсь у старшей медсестры на час раньше. Она смотрит на меня поверх очков долго, с тем удивлением, с которым смотрят на людей, давно ни о чём не просящих, и разрешает уйти пораньше, потому что за три года я ни разу не взяла отгул.

Зоя Павловна, пенсионерка, которой я колю витамины по назначению участкового, спрашивает, почему я сегодня такая светлая, будто на Пасху. Я рассказываю ей про сестру. Про то, как мама умерла в марте, а в больничном коридоре пахло хлоркой и никто не мог толком объяснить, как это произошло. После похорон я, восемнадцатилетняя, отказалась от мечты о филфаке и пошла в медучилище, подрабатывая по вечерам: Светке было восемь, а рассчитывать нам было не на кого. Про то, как я учила её кататься на велосипеде во дворе, держа сзади за седло, и как она потом кричала, что я ей всё порчу. Зоя Павловна кивает, прижимает ватку к месту укола и говорит, что я, значит, из тех, кто тащит на себе, а тащить всегда будут сильные. Я смеюсь, потому что так и есть, и отрицать не хочется.

В кондитерской на углу, куда я заглянула после работы, меня давно знают: я всегда беру одно и то же. Девушка за прилавком, кудрявая, с серьгами в виде маленьких бубликов, спрашивает, что написать на торте. Я задумываюсь. Писать «Свете» кажется мне странным, писать «с днём рождения, сестра» — фальшивым, будто открытка из киоска. В итоге говорю, что ничего не надо, без надписей. Она кивает и говорит, что без надписей даже лучше, потому что так не придётся портить ровный слой крошки. Я смеюсь и думаю, что в этом она, пожалуй, права.

Домой я еду на автобусе, зажав коробку между коленями. Девочка лет семи, сидя напротив с мамой, тычет пальцем и спрашивает, там торт или коробка от торта. Мама шикает на неё, а я улыбаюсь, потому что не знаю, что ответить. На остановке у рынка в салон заходит женщина с сумками, толкает меня локтем и извиняется, и мне кажется, что весь город сегодня нарочно толкается: кто-то поздравляет, кто-то продаёт, а я просто хочу доехать и не уронить коробку.

* * *

Я всё ещё стою у приоткрытой двери. Даша не вернулась, и я вспоминаю последнее сообщение Игоря: он паркуется у подъезда и через пять минут будет наверху. Значит, Света говорит с ним по телефону. Вот почему его почти не слышно, а она то замолкает, то начинает снова. Ещё несколько минут назад я представляла, как он поднимется с пакетом, поцелует Свету в щёку, скажет «с днём рождения, сестрёнка», и мы сядем за стол, накрытый маминой скатертью. Теперь от этой картинки меня тошнит.

А в январе Света приходила сдавать кровь в мою процедурную. Очередь была длинная, Зоя Павловна как раз сидела в коридоре и ругала мужчину, который пролез без очереди, и я сама взяла у сестры кровь. Она сидела на кушетке, закатав рукав свитера, и не смотрела на иглу, а говорила о погоде, о том, что в такую слякоть тяжело ходить на работу. Потом сказала, что терапевт направил проверить щитовидку. Я сверила назначение, подписала пробирку, сделала запись в журнале и ни о чём больше не спросила. Её утреннюю тошноту я списывала на нервы. Заваривала ей имбирь, покупала мёд и только теперь понимаю, что заваривала не для того, чтобы ей стало легче, а для того, чтобы не задавать вопросов.

Игорь в феврале начал класть телефон экраном вниз. Я в его телефон не смотрела, потому что не смотрела ни в чей телефон: так я относилась ко всем, кого любила. Об этом теперь вспоминаю без всякой гордости.

В марте он стал задерживаться в гараже. Я ставила ему ужин в духовку, а утром он съедал его холодным, стоя у плиты, и говорил, что очень вкусно. Однажды я заметила, что от его куртки пахнет не маслом и не железом, а сладкими духами, которые я дарила Свете на Восьмое марта. Спросила, откуда это. Игорь ответил, что Светка ехала с ним из сервиса и села в кабину, и я кивнула, как кивала на всё, что он рассказывал. Кивать я умею. Это, наверное, главное, чему меня научила жизнь.

Хлопает входная дверь. Игорь заходит с пакетом, в котором звякает бутылка, и первое, что он видит, — это я в коридоре, с горящим тортом в руках, у приоткрытой двери маленькой комнаты. Он смотрит на меня, потом на дверь, потом снова на меня, и я вижу, как у него меняется лицо. Похоже, он понял, сколько я успела услышать. Ни один из нас ничего не говорит. Света выходит из комнаты, придерживая рукой живот под свободным свитером, с телефоном в другой руке, и не знает, куда его деть, поэтому прижимает его к груди, будто он может её защитить.

— Вер, ну она же твоя сестра. Ты что, беременную на улицу выставишь? — Игорь говорит это тихо, почти ласково, ставит пакет на пол, чтобы бутылка не звякнула, и смотрит мне в лицо так, будто я пациентка, которой надо объяснить, что укол — это не больно.

Мне хочется сказать ему, что я никого не выставляю. Что я сама готова отдать ему торт, сестру, квартиру и всё, что он захочет, лишь бы он перестал так на меня смотреть. Но язык не слушается, и я молчу, и молчание вдруг становится единственным, что я в состоянии сделать.

— Верка, ну что ты молчишь, как на допросе, — Игорь переступает с ноги на ногу, поправляет манжеты рубашки, которую я вчера гладила на кухне, и косится на торт. — Давай спокойно. Никто тут не собирается делать трагедию из дня рождения. Сядем, выпьем, Света всё расскажет, она же у нас не умеет держать в себе.

— Игорь, ты говоришь «давай спокойно». Ты всегда так говоришь, когда всё уже решил, а мне остаётся только согласиться, — отвечаю я, и сама удивляюсь, насколько ровно звучит мой голос.

— Вер, не надо на него кричать, — Света опускает телефон, хотя я даже не повысила голоса. У неё самой голос срывается на полуслове. — Он не виноват. Это я сама, я же могла уехать, а я осталась, потому что мне было страшно.

Она плачет, некрасиво, открытым ртом, и тут же злится на себя за слёзы, и вытирает нос рукавом, как в детстве. Игорь морщится, словно от запаха, и отворачивается к вешалке, чтобы не видеть ни её, ни меня.

Свечи на торте оплывают. Одна из них клонится набок, и капля горячего воска попадает мне на большой палец, когда я пытаюсь её поправить, но я не отдёргиваю руку. Игорь ждёт, что я отвечу. Света прячет глаза в экран телефона. А на лестнице уже слышно, как кто-то бежит наверх через ступеньку, торопливо, и пакет шуршит при каждом шаге. Я узнаю этот топот с тех пор, как дочь научилась бегать по лестницам.