Обручённая с Драконом: его приказ не обсуждается.

Эшфорд провёл пальцами по воздуху возле воротника, не касаясь кружева. На его правой руке я заметила перстень с тёмно-красным камнем, и ответ стал ясен раньше, чем он заговорил. Составляя отделку, я думала о ягодах после первых заморозков, а теперь вдруг увидела, как удачно этот оттенок должен смотреться возле его лица.

— У моего церемониального знака как раз такая вставка, — произнёс граф, чуть повернув кольцо. — Мне нравится, что её не придётся поддерживать чем-то ещё более громким. Вы сами придумали этот узор или он взят из старого образца?

— Основу я нашла в семейной тетради, а рисунок изменила под воротник, — объяснила я, проверяя застёжку. — Слишком крупная ветвь здесь тянула бы ткань и мешала поворачивать голову. Орнамент должен хорошо выглядеть не только на манекене, но и на человеке, которому иногда требуется сесть.

Он улыбнулся, и мне сразу стало труднее сосредоточиться на пуговицах. Я отнесла костюм к примерочной, по дороге прихватив чистую рубашку для защиты подкладки. Мой деревянный помощник остался возле окна в одном полотняном чехле и выглядел так, словно я только что продала его лучшее будущее.

— Могу позвать вашего камердинера, если вам нужна помощь, — предложила я, расправляя край занавеси. — Здесь тесновато, зато зеркало показывает посадку со спины, если немного его повернуть. Вещи, которые снимаете, лучше положить на стул, потому что крючок справа иногда оставляет след на светлой ткани.

— Я справлюсь сам, мисс Хартли, — ответил он и положил перчатки на скамью. — Если окажется слишком тесно, я попрошу вас отодвинуть занавесь. В остальном надеюсь обойтись без помощи, если застёжек там действительно столько, сколько я успел заметить.

Когда занавесь отодвинулась, я сперва посмотрела на воротник и лишь потом на мужчину. Чёрное сукно легло по плечам почти безупречно, а лиловые вставки подчеркнули линию талии сильнее, чем я ожидала. На манекене костюм казался смелой задумкой, но на Эшфорде выглядел так естественно, будто я с самого начала шила его именно для него.

— Кажется, вам не придётся ни с кем спорить, — сказала я, подходя ближе. — Основные пропорции подходят, хотя рукава длинноваты, а в талии нужно убрать немного ткани. Пройдите, пожалуйста, к зеркалу и попробуйте поднять руки, только не обе сразу.

— Вы ещё не сказали, сколько это будет стоить вместе с переделкой, — напомнил граф, глядя на меня через зеркало. — Я не возражаю против доплаты за срочность, если работа выполнима. Предпочёл бы договориться сейчас, пока вы не выяснили, что у меня гораздо больше недостатков, чем у вашего манекена.

Я назвала цену и объяснила, что в неё входят подгонка и повторная примерка, если она всё же потребуется. Он согласился без торга, а я ощутила одновременно радость и нелепое подозрение, что следовало просить больше. Пришлось мысленно одёрнуть себя: вчера я сочла бы эту сумму отличной, и ширина плеч заказчика не давала оснований менять расценки.

Для начала я попросила его снять верхнюю часть костюма, чтобы точнее проверить мерки по рубашке. Под ней на плечах не было лишней прокладки, и мне стало немного стыдно за профессиональное предположение, сделанное у кареты. Я повесила сюртук рядом с зеркалом, взяла ленту и показала, как нужно держать руку.

Пальцы коснулись его запястья, когда я расправляла сдвинувшуюся манжету. Под кожей у него был такой жар, что я невольно отдёрнула руку и задела локтем край зеркала. Граф сразу подхватил раму, не позволив ей стукнуться о стену, а я осталась стоять с лентой, нелепо повисшей между нами.

— Вам нехорошо, милорд? — спросила я, посмотрев на его лицо. — У вас очень горячие руки, и мне показалось, что вы больны. Мы можем отложить примерку на час, если вы хотите посидеть или выпить воды.

— Вода не понадобится, благодарю вас, — ответил он после короткой паузы. — Это давняя особенность, и она не опасна для окружающих. Если я причинил вам неудобство, можем продолжить в перчатках, хотя боюсь, они помешают вашим измерениям.

В его голосе появилась такая осторожность, что я вдруг перестала чувствовать себя неловко. Я знала эту интонацию по женщинам, заранее предупреждавшим об уродливом шраме или искривлённой после травмы спине. У каждого было право не объяснять портнихе историю собственного тела, если для работы хватало нескольких простых сведений.

— Перчатки не нужны, я просто удивилась, — сказала я, заново расправляя ленту. — Вам достаточно опустить плечо и не помогать мне поворачивать себя в разные стороны. Большинство мужчин, к сожалению, пытаются угадать следующее движение раньше, чем я о нём попрошу.

Он послушно опустил плечо, и я повторила измерение. На этот раз коснулась его сознательно, стараясь думать о цифрах, а не о тепле, которое чувствовала даже через тонкую рубашку. Лента скользнула по груди и легла возле моей ладони, пока он стоял так неподвижно, словно от этого зависело нечто гораздо более важное, чем длина рукава.

Я записала мерку, повернула страницу и обнаружила, что забыла поставить точку после обозначения плеча. Это была совершенно несущественная мелочь, но я потратила на неё лишние несколько мгновений. Когда снова подняла голову, Эшфорд смотрел на мою руку, и мне захотелось спрятать старый серебряный напёрсток, потемневший возле ободка.

— Этим вы тоже пользуетесь по семейной традиции? — спросил он, заметив движение пальцев. — На нём такой же лист, как на внутренней стороне вашего воротника. Я не хотел бы задавать лишних вопросов, но у вас редкая привычка доводить рисунок до мелочей, которых никто не видит.

— Напёрсток принадлежал маме, — ответила я, снова принимаясь за мерки. — А знак на подкладке мой, чтобы мастерскую можно было узнать, даже если хозяин вещи забудет её название. Хорошая изнанка иногда говорит о работе больше, чем самая заметная отделка.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, и я подняла руку, останавливая движение. Лента ещё лежала у основания его шеи, а мы оказались ближе, чем следовало для спокойного разговора о подкладке. В зеркале отражались моя рыжая макушка, его обнажённая шея над рубашкой и слишком внимательный взгляд, от которого я вдруг перестала слышать уличный шум.

— Не двигайтесь, пожалуйста, — попросила я, но голос вышел тише обычного. — Осталось совсем немного, и потом можно будет поправить воротник. Если вы повернётесь сейчас, я запишу неверное число и сама же буду виновата в неудобной посадке.

Он остановился, а я посмотрела ему в глаза, собираясь проверить, услышал ли он меня. В серой радужке промелькнуло что-то золотое, узкое и яркое, похожее на отсвет пламени. Я моргнула, отблеск исчез, и за моей спиной в зеркале остались только светлая витрина и стеклянная баночка с булавками.

Я убрала ленту, стараясь не отступить слишком поспешно. Вероятно, солнце отразилось в серебряной упряжи за окном, хотя ни одна из лошадей не стояла напротив зеркала. Граф не спросил, почему я замолчала, и за это я была ему благодарна гораздо сильнее, чем следовало.

— С мерками всё, теперь наденьте сюртук ещё раз, — сказала я, протягивая ему вещь. — Мне нужно отметить длину рукавов и убрать излишек ткани по спинке. После этого я смогу назвать точное время выдачи, а вы наконец получите возможность опустить руки без моего разрешения.

К обычным движениям вернулась уверенность, а вместе с ней и способность дышать ровно. Я заколола лишнее, провела мелом короткие линии и попросила пройтись от зеркала до стойки. Чёрный костюм двигался вместе с ним, красная отделка мелькала при каждом повороте, и я с тихой гордостью поняла, что он не цепляется ни за одну складку.

— Завтра к четырём всё будет готово, — сказала я, вынимая последнюю булавку из манжеты. — Если сегодня при распарывании обнаружится что-то неожиданное, я сразу отправлю записку в ваше имение. Но предварительно могу обещать, что вы получите костюм без ночных подвигов и сомнительного качества.

Он поблагодарил меня и скрылся за занавесью, а я вернулась к стойке, проверяя записи. На бумаге получилось вполне обычное соглашение: продажа готового комплекта, подгонка по указанным меркам, общая цена двенадцать гиней. Отдельной строкой я перечислила переделки и оставила место для отметки об оплате, чувствуя себя гораздо спокойнее рядом с цифрами.

Когда граф вышел в своей дорожной одежде, я предложила ему прочитать условия. Он внимательно пробежал глазами обе копии, уточнил, можно ли укрепить петлю для церемониального знака, и поставил подпись. Взяв четыре гинеи задатка, я выдала расписку и позволила себе только один короткий взгляд на золотые монеты.

— Завтра пришлю посыльного с остатком платы, — сказал он, убирая свою копию во внутренний карман. — Меня ожидают в имении, поэтому повторная примерка, вероятно, не получится, но я доверюсь вашим записям. Пожалуйста, передайте ему также всё, что сочтёте нужным объяснить моему камердинеру.

Я пообещала приложить записку и проводила его к двери, мысленно проверяя, не забыла ли чего-нибудь существенного. Мы уже обменялись прощальными поклонами, когда он задержался, посмотрев на имя над витриной с внутренней стороны. На мгновение мне показалось, что он хочет сказать ещё что-то, но Эшфорд только поблагодарил за найденный выход и спустился к карете.

Я следила, как лакей закрывает дверцу, как кучер подбирает поводья и белые лошади трогаются с места. Только когда последний всадник исчез за поворотом, до меня дошло, что я всё ещё держу дверь открытой. За спиной раздался многозначительный кашель, и я обернулась к двум женщинам, которым явно не терпелось задать неприличное количество вопросов.

— Ну, рассказывай, — потребовала Мэйзи, складывая руки на груди. — Он пробыл у тебя достаточно долго, чтобы заказать гардероб на остаток жизни, а ты выглядишь так, будто забыла собственный адрес. Нам надеяться на богатого клиента или уже начинать завидовать?

— На двенадцать гиней за костюм, — ответила я, проходя к стойке. — Завидовать можете моему манекену, потому что сегодня его одежда понравилась человеку, который способен за неё заплатить. Всё остальное заняло обычное время: снять мерки, проверить посадку и объяснить условия.

— Я бы тоже долго объясняла ему условия, — призналась Бет, садясь на край стула. — Только постарайся не разговаривать с этим человеком так, как с мистером Нэшем, даже если он забудет деньги. Управляющий говорил, что перед графом Эшфордом встают королевские советники и сам епископ.

Я перестала поправлять отделку и посмотрела на приятельницу. Знатные заказчики бывали у меня и прежде, но среди них не находилось никого, ради кого поднимались бы епископы. Мне вдруг стало не по себе от воспоминания о том, как уверенно я объясняла этому человеку, что его деньги ничего не меняют.

— Он хранитель северных рубежей, — продолжила Бет, заметив мой взгляд. — Подробностей я не знаю, но во время заседаний ему отводят место возле короля, и спорить с ним считается плохим началом беседы. Правда, если ты уже выставила ему счёт и он согласился, самое опасное, вероятно, позади.

— Если захотите узнать остальное, начните с обхвата груди и длины рукава, — предложила я, прикрывая книгу ладонью. — Их я могу назвать точно, а о королевских советниках мне во время примерки не докладывали. И вообще, разве Генри не должен зайти к тебе после полудня, Бет?

При имени кузнеца она немедленно посмотрела на часы. Мэйзи рассмеялась, подхватила подругу под локоть и повела к двери, обещая прислать мне что-нибудь поесть. Я дождалась, пока стихнет их спор о том, стоит ли Бет переодеваться ради починки двери, и снова взяла в руки костюм.

До обеда я занималась другими заказами. Миссис Белл явилась к назначенному часу, потребовала ещё раз проверить, можно ли поднять руки, и расплатилась без обычного спора. На этот раз она привела племянницу, которой понадобилось платье к осенней ярмарке, и я записала новый заказ, мысленно поблагодарив день за щедрость.

После обеда я разложила чёрный костюм на столе, перенесла отметки на изнанку и начала осторожно распарывать боковой шов. Возле лиловой вставки отделка заходила чуть дальше, чем я помнила, поэтому ради подгонки пришлось снять несколько стежков вышитой ветви. Я отметила их на бумаге, чтобы вечером восстановить рисунок без торопливых догадок.

Через открытую форточку доносились удары молотка: Генри уже чинил дверь Бет. Она время от времени отвечала ему, причём тем мягким голосом, которого никогда не слышали покупатели, просившие отвесить побольше без доплаты. Я улыбалась над швом, пока не обнаружила, что сама уже несколько минут прислушиваюсь к остановившимся на улице экипажам.

К шести основная подгонка была закончена, а мистер Нэш наконец прислал деньги через служащего. Я вписала оплату в книгу и отделила сумму очередного взноса, не трогая графский задаток до завершения заказа. Остатка хватало на новый запас подкладочного шёлка, и впервые за неделю я могла подумать о покупке без неприятного стеснения в груди.

Мэйзи принесла тарелку с пирогом, когда я уже укрепляла петлю для нагрудного знака. На подкладке я сделала дополнительный плоский слой, распределив тяжесть так, чтобы дорогой металл не вытягивал лацкан. Подруга одобрительно покивала, хотя я подозревала, что она смотрит главным образом на плечи манекена и вспоминает их недавнего владельца.

— У тебя такой вид, словно ты лично собираешься нести этот знак весь вечер, — заметила она, ставя тарелку на свободный край стола. — Поешь, пока не остыло, иначе опять придётся выяснять, способен ли чай заменить ужин. И не тревожься насчёт знатного клиента: я видела, как он выходил, и недовольным он точно не был.

— Я тревожусь насчёт лацкана, который должен выдержать неизвестно какую тяжесть, — возразила я, проверяя укрепление большим пальцем. — Ты сама попробуй испечь пирог, не зная, сколько гостей собираются от него отрезать. Заказчикам всегда кажется, что самая важная подробность совершенно очевидна и упоминать её незачем.

Мэйзи подвинула тарелку поближе и пообещала оторвать мне руки, если я испачкаю рукав в соусе. Я послушно отложила иглу, вымыла пальцы и съела ужин, пока подруга рассказывала, что дверь Бет теперь закрывается с первого раза. Кузнец заодно поправил шаткую полку, а за работу получил такой большой свёрток мяса, что, по мнению Мэйзи, был вынужден согласиться на следующий визит хотя бы из благодарности.

После её ухода я задвинула засов и зажгла настольную лампу. Свет лёг на распоротые участки отделки, и без двух снятых листьев узор показался мне неопрятным, как оголившаяся ветка среди густой кроны. Я достала материнскую тетрадь, подложила под неё чистый лоскут и нашла нужный разворот по загнутому уголку.

Над рисунком сохранилась короткая пометка о порядке стежков. В детстве я вечно пропускала промежуточный, потому что он прятался под следующим и казался бесполезным, а мама терпеливо заставляла переделывать. Теперь я даже для чужих рисунков сначала прокладывала невидимую основу и только потом бралась за отделку, хотя уже не смогла бы толком объяснить, когда именно усвоила эту привычку.

На красной нити возле ушка возник тугой узелок. Я осторожно распустила его остриём, выровняла волокна и продолжила ветвь, следя, чтобы мелкие листья не перетягивали край воротника. За стеной заканчивали убирать пекарню, звякали противни, и этот привычный шум помогал не возвращаться мыслями к серым глазам, в которых мне померещился огонь.

Когда последние звуки стихли, я заметила, что сижу неестественно прямо. Между лопатками ныло от усталости, а палец под напёрстком ощутимо нагрелся, будто я слишком долго держала иглу возле лампы. Я отодвинула её подальше, сняла напёрсток и потёрла руку, удивившись, как сильно хочется просто положить голову на стол.

Оставалось закончить один маленький лист, и я решила не откладывать его на утро. Подхватила тёмную нить, вывела иглу с изнанки и вдруг почувствовала резкий жар у самого кончика пальца. По красной вышивке пробежала золотистая искра, такая быстрая, что я не успела понять, возникла она в ткани или перед глазами.

Я выпустила иглу и вскочила, поспешно отводя костюм от лампы. На ткани не было подпалины, фитиль горел ровно, а расстояния от стеклянного колпака до вышивки было достаточно, чтобы не опасаться огня. Несколько мгновений я смотрела на свои руки, потом решилась осторожно коснуться стола рядом с воротником.

Всё было холодным, кроме самого кончика иглы. Я подождала, прикоснулась ещё раз и тут же отдёрнула палец, ощутив крошечный укол жжения. Усталость могла объяснить искру перед глазами, но горячей стали я объяснения не находила.

Я накрыла законченную вещь чистым полотном и погасила лампу. Уже у двери мне захотелось вернуться и проверить, не осталось ли на красной нити золотого следа, однако я удержалась и повернула ключ. По дороге домой я то и дело прижимала большой палец к ладони, вспоминая, что точно такой же жар сегодня почувствовала под чужой манжетой.

Глава 3

К утру на большом пальце появился крохотный красный след. Я разглядывала его над тазом с водой, пытаясь вспомнить, не касалась ли вчера горячего утюга, и прекрасно знала, что не касалась. Утюг стоял на подставке задолго до того, как я взялась восстанавливать вышивку.

Костюм лежал под полотном именно так, как я его оставила. Ни подкладка, ни отделка не пострадали, а игла, которую я подняла со стола, оказалась совершенно холодной. При утреннем свете ночная тревога выглядела нелепо, и я с облегчением занялась последней проверкой швов.

До четырёх часов оставалось достаточно времени, чтобы отутюжить вещь, подготовить записку камердинеру и принять двух посетительниц. Первая забрала переделанную юбку, вторая принесла платье миссис Эванс с разошедшейся боковой застёжкой. Я обещала починить его к завтрашнему вечеру и записала срок в книгу, ещё не подозревая, насколько неудобным он вскоре окажется.

Посыльный явился за несколько минут до назначенного часа, когда я уже укладывала костюм в широкую коробку. Это был худощавый юноша с тёмными веснушками и выражением сосредоточенного достоинства, которому мешала слишком большая шляпа. Он представился Финном, передал мне запечатанный пакет и только после этого позволил себе взглянуть на лиловую отделку.

— Господин распорядитель велел ничего не класть поверх и держать коробку ровно, — сообщил он, словно заранее защищаясь от подозрений. — Я приехал в закрытой повозке, там есть свободная скамья, а на случай дождя мне дали покрывало. Если нужно что-нибудь передать, лучше скажите сейчас, потому что длинные наставления я могу перепутать.

— Наставления лежат внутри, их нужно отдать камердинеру, — ответила я, показывая сложенный лист. — За петлю на лацкане нельзя тянуть, а костюм лучше вынуть сразу, не оставляя на ночь в коробке. Всё остальное он и без меня знает, если граф до сих пор выходит из дома одетым.

Финн улыбнулся, но немедленно придал лицу прежнюю важность. В пакете лежали восемь гиней и отдельный плотный конверт, на котором было написано моё имя. Я пересчитала деньги, отметила окончательный расчёт и протянула юноше расписку, стараясь не смотреть на конверт чаще, чем на сам заказ.

— Это письмо тоже от его сиятельства, а ответ я могу подождать, — пояснил Финн, принимая бумагу. — Только распорядитель просил обязательно узнать, удобен ли вам назначенный час. Если нет, он распорядится прислать карету раньше или позже, но просил не оставлять этот вопрос до завтра.

Я посмотрела на юношу, потом на конверт и осторожно вскрыла печать. Внутри оказалось три приглашения на завтрашний бал, причём каждое было подписано отдельно: мне, Мэйзи Купер и Бет Харпер. Под ними лежала короткая записка, в которой Эдмунд Эшфорд благодарил за работу и предлагал представить мою мастерскую гостям своего дома.

Я прочитала записку дважды, после чего достала из книги нашу вчерашнюю договорённость. Подписи совпадали, а на печати отчётливо виднелся дракон среди ветвей, которого я рассматривала на карете. Сомневаться в подлинности было трудно, но поверить, что три хозяйки лавок действительно приглашены на бал, оказалось ещё труднее.

— Приглашения именные, и у входа будут знать, что вы приедете вместе, — добавил Финн, заметив моё замешательство. — Карету предлагают подать к пяти часам, а начало приёма назначено на шесть. Если вы ещё не решили, я могу сначала погрузить коробку, чтобы вы спокойно всё обдумали.

Мне понравилось, что он не пытается угадать мой ответ по выражению лица. Я попросила дать мне несколько минут и подошла к дверям, позвав Мэйзи у входа в пекарню, а Бет — через открытую дверь её лавки. Обе явились так быстро, словно весь день только и ждали, когда в моей жизни случится что-нибудь интереснее прорванного шва.

Мэйзи прочитала своё приглашение, прижала его к переднику и посмотрела на меня с недоверием. Бет сперва перевернула карточку, проверяя, нет ли с обратной стороны условий, которые мы обязались выполнить. Затем она расправила плечи и спросила, насколько неприлично будет сразу согласиться, не отговариваясь занятостью.

Я посмотрела на них и неожиданно поняла, что хотела бы поехать. За страхом снова попасть в чужое общество стояли любопытство, гордость за собственную работу и ещё одно желание, которого я пока предпочитала не называть. Я вернулась к стойке и написала ответ, принимая приглашение для всех троих на предложенный час.

Финн спрятал письмо во внутренний карман и помог перенести коробку в повозку. Я проследила, чтобы она стояла ровно, пожелала ему благополучной дороги и закрыла дверь, уже зная, какой вопрос последует первым. Но Мэйзи заговорила о туфлях, а Бет — о платьях, и только тогда до меня дошло, что завтрашний бал потребует от меня гораздо больше работы, чем сегодняшний графский костюм.

— Новые платья я вам до завтра не сошью, даже если мы перестанем спать, — предупредила я, пока подруги не успели придумать невозможного. — Нам придётся переделывать то, что есть, и обойтись моими остатками ткани. За дорогим шёлком я не пойду, потому что эти деньги уже распределены между столом, долгами и закупками.

Бет немедленно заявила, что её лучшее платье всё ещё приличное, если не считать выцветшей ленты на поясе. Мэйзи задумалась о своём голубом, которое за последний год приобрело опасную привычку застёгиваться только на полном выдохе. Я отправила обеих за одеждой и сняла с верхней полки коробку с хорошими обрезками.

Остаток дня прошёл под шелест бумаги и бесконечные попытки убедить подруг стоять спокойно. К сумеркам на стуле лежало вишнёво-коричневое платье Бет, на манекене висело голубое платье Мэйзи, а я уже перестала жалеть о том, что согласилась. Старые вещи были сшиты добротно, их требовалось только немного подогнать и иначе расставить акценты.

— Здесь можно вставить узкую полосу серого шёлка и повторить её у горловины, — сказала я, приложив ткань к боку Мэйзи. — Ты получишь свободный вдох, а все остальные решат, что так и было задумано с самого начала. Только перестань втягивать живот, иначе я оставлю тебе ровно столько места, сколько ты сейчас изображаешь.

— Я не втягиваю, я стараюсь помочь, — возразила подруга, послушно расслабляя плечи. — У тебя такой строгий вид, будто я испортила дорогую выкройку одним лишним пирожным. В конце концов, булочки сами себя не попробуют, а я обязана отвечать за качество товара.

Бет засмеялась и получила от меня просьбу не раскачивать манекен, на который она опиралась. Её собственное платье я решила освежить кремовым воротником и широкой лентой цвета лесного ореха. Для этого подходил отрез, оставшийся после свадебного заказа, а старое кружево можно было снять, не затрагивая швы.

— С нас ужин и доставка завтрашних заказов, — объявила Бет, рассматривая новую ленту. — Ты сегодня шьёшь, а мы делаем всё, ради чего тебе пришлось бы вставать из-за стола. И не смей говорить, что тебе ничего не нужно, потому что мы уже слишком хорошо знаем эту твою привычку.

Собственное платье я принесла из комнаты, которую снимала в двух переулках от ателье. Тёмно-зелёную шерсть когда-то подарил отец, а шёлковые вставки я купила уже на первые заработанные здесь деньги. Я надевала его всего несколько раз и берегла так усердно, будто хорошая вещь могла испортиться от слишком большого количества счастливых вечеров.

Мэйзи приложила платье ко мне, оценила вырез и велела распустить волосы. Бет предложила собрать их повыше, чтобы было видно шею, а я попыталась выяснить, когда именно они успели договориться распоряжаться моей головой. В ответ обе посоветовали не спорить с людьми, которые сегодня взяли на себя ужин.