Девушка для забытого дракона

— Только это не значит, что я поплыву домой, — добавила она, заметив мой взгляд. — Здесь вода другая, и берег снизу выглядит совсем не так, как со стены. Я умею бояться не только потому, что долго прожила одна, иногда у страха есть вполне толковые причины.

Я призналась, что уже пыталась бежать, прежде чем меня привезли на утёс. Рассказала про кузницу, сапоги с набитыми носками и старый бук, до которого мы почти дошли, а потом не смогла остановиться и заговорила о Мартене так, словно подруга знала его с детства. Тесса слушала, не перебивая, и лишь однажды спросила, больно ли его ранили.

Ответить наверняка я не могла, и это оказалось хуже всего. Я знала, как он любит хлебную корку, какой рукой придерживает голову лошади и что зимой у него трескается кожа возле большого пальца, но не знала, может ли он сейчас свободно выйти за дверь. Тесса не сказала, что его обязательно отпустили, только отодвинулась от каменного края, освобождая мне место рядом с собой.

— Ты потом расскажешь ему, как здесь всё устроено, — произнесла она после паузы. — Он ведь умеет разбираться в железе, может быть, поймёт то, чего мы не понимаем. Только сначала нам надо дожить до этого «потом», а значит, ужин сегодня всё равно придётся готовить.

К ужину понадобилось чистое полотенце, и поиски привели нас в комнату с длинным бельевым шкафом. Внизу лежали простыни, выше теснились платья, укрытые пожелтевшими чехлами, а на верхней полке обнаружилась коробка с пуговицами, от которой у Тессы сразу изменилось лицо. Она достала маленькую костяную застёжку и сказала, что Сивилла разыскивала её целую неделю.

Я присела на ковёр и осторожно развернула лежавшее рядом синее платье. Оно оказалось узким в талии и с широкими рукавами, какие я видела на старых картинках в доме приходского писаря, куда бабушка иногда брала меня девочкой. Тесса провела ладонью по ткани и улыбнулась впервые за весь разговор о прежних обитательницах замка.

— Сивилла уверяла, что в нём похожа на жену сборщика податей, — сказала она. — Поэтому носила только тогда, когда собиралась сердиться, чтобы мы заранее готовились. Если с утра надевала синее, я старалась не оставлять нож возле хлеба, она терпеть этого не могла.

Марена любила сладкое и прятала изюм в свёрнутых чулках, уверенная, что там никто не догадается искать. Однажды Тесса, разбирая стирку, высыпала целую горсть в таз, и Марена потом долго уверяла, что виноград просто решил снова стать свежим. Подруга рассказывала это, перебирая чужие пуговицы, и смех у неё понемногу делался свободнее.

— У Марены дома оставались дети, — продолжила она, складывая платье. — Когда её увозили, старшая дочь уже помогала с младшими, а здесь она всё боялась, что они забудут её голос. Сивилла собиралась вернуться к сестре, говорила, что та без неё непременно выйдет за человека, который не умеет держать деньги в кармане.

Я положила на колени полотенце, за которым мы пришли, и вдруг перестала понимать, как можно было десять, двадцать лет подряд ожидать одного и того же утра. У нас дома бабушкино отсутствие ещё долго обнаруживалось в самых простых вещах: никто не помнил, куда она убирала сухие травы, а её кружку мама не позволяла переставлять. Я осторожно спросила, можно ли нам пользоваться оставленным бельём, и Тесса кивнула, не поднимая глаз.

— Оно всё равно испортится, если лежать, — сказала она. — Марена бы велела вытряхнуть пыль и перестать вздыхать над тряпками, только платье оставим, ладно? Я когда-нибудь сошью из него что-нибудь для себя, а пока пусть побудет таким, каким я его помню.

Мы отобрали две простыни для кухни и сняли в маленькой столовой разорванную занавесь. Я распорола верхний подгиб, Тесса стала выбирать из коробки подходящие пуговицы, и за этим делом тетрадь с хозяйственными записями снова оказалась у меня под рукой. Осторожно разделив слипшиеся листы, я нашла на полях полные имена: Марена Холт и Сивилла Нерр.

Из-под задней крышки выпал сложенный вчетверо лист, хрупкий на сгибах. На нём виднелись квадраты комнат, длинный проход и стрелка возле северной стены, где я в день приезда заметила заросшую арку. У самого края стояло слово «лестница», а дальше бумага была оборвана, словно кто-то оторвал продолжение, не заботясь о ровном крае.

Тесса побледнела, прежде чем я успела спросить, куда она ведёт. Объяснила, что Марена собирала старые схемы в надежде найти другой выход, но после её исчезновения подруга почти все бумаги убрала подальше. Этот лист, видимо, остался в тетради, которой Тесса потом не пользовалась: считать масло самой для себя ей давно стало незачем.

— Ты ведь не пойдёшь туда одна? — спросила она, всё ещё глядя на стрелку. — Я не могу запретить, но не хочу однажды услышать, как под окном снова что-то сорвётся, и понять, что опять осталась у стены с пустыми руками. Если найдёшь способ выйти, скажи мне прежде, чем станешь его проверять.

Я положила ладонь на её сжатые пальцы и пообещала не предпринимать одиночного побега. Схему попросила оставить мне, потому что понимать устройство замка всё-таки хотелось, а выбрасывать единственную найденную подсказку казалось неправильным. Тесса согласилась и сама расправила лист между чистыми страницами, стараясь не задеть ногтем ветхую бумагу.

К концу первой недели дорожка к белой яблоне стала проходимой, а перевёрнутая скамья наконец встала на ножки. Мы с Тессой вычистили её щётками, подложили камень под короткую опору и решили пообедать в саду, пока небо не передумало оставаться ясным. Подруга несла корзину с хлебом, а я тащила одеяло и кувшин горячего настоя, возмущаясь, что для двух заключённых у нас слишком много вещей для прогулки.

Яблоню называли белой из-за светлой коры, местами почти серебристой на солнце. Под ней было тихо, море закрывала высокая стена, и только солёный запах напоминал, что сад стоит над водой. Когда Тесса сняла с корзины салфетку, я вдруг вспомнила, как мама раскладывала еду в поле, и смогла подумать об этом без немедленных слёз.

— Чего тебе хочется, когда мы выберемся? — спросила я, когда она завернула остатки хлеба. — Только не начинай с того, что полезно для других, я имею в виду то, что сделала бы в первый день для себя. Можно даже что-нибудь совершенно бесполезное, никто ведь не станет проверять, разумно ли мы распорядились свободой.

— В баню, — ответила Тесса так быстро, что мы обе рассмеялись. — В настоящую, где не надо самой таскать воду, а потом мыть пол и думать, хватит ли дров на завтра. И ещё хочу булку из пекарни, чтобы кто-то другой испачкался в муке, а я только откусила.

Она начала описывать ту пекарню у причала, куда отец водил её по утрам, и вдруг замолчала на середине фразы. Потом сказала, что дому необязательно оставаться таким, каким его запомнили, и, наверное, возле причала давно торгует другой человек. Я отложила чашку, потому что подруга произнесла это с нарочитой лёгкостью, которой я уже научилась не верить.

— Боюсь прийти, а там меня некому будет узнать, — призналась она. — Соседские дети выросли, родители могли умереть, да и дом наш был съёмный, нас никто не обязан ждать на том же месте. Иногда я думаю об этом, а потом начинаю злиться на себя за то, что сижу здесь в тепле и боюсь открытой дороги.

Я потянулась через одеяло и сжала её руку. Тесса ответила коротким пожатием, потом занялась пробкой от кувшина. Несколько мгновений мы молчали.

— Если выберемся в разные стороны, будешь писать? — спросила она, всё ещё возясь с пробкой. — Я понимаю, у тебя свадьба, дети потом, и вообще никто не обязан всю жизнь помнить человека, с которым пришлось делить кухню. Просто хочется заранее знать, что я смогу хотя бы рассказать тебе про ту булку, даже если она окажется невкусной.

Я пообещала отвечать и заставила её обещать то же самое. Потом мы долго придумывали, как будем навещать друг друга и что подруга скажет Мартену, если он решит, будто я за время отсутствия научилась лишь спорить с пустыми банками. Тесса уверяла, что расскажет ему про стол и что после этого любой разумный кузнец добровольно отодвинет от окна всё лишнее.

Когда мы собрались уходить, подруга поймала меня за рукав. Попросила не исчезать молча, даже если поссоримся или однажды захочется побыть совсем одной, и я ответила, что она тоже должна говорить со мной, а не угадывать мои мысли. Это прозвучало немного торжественнее, чем я собиралась, и пришлось сделать вид, будто мы заключили всего лишь полезный договор насчёт возвращения посуды на кухню.

На обратном пути ветер сдул с корзины салфетку и загнал её к северной стене. Я полезла между кустами, придерживая подол, и почувствовала возле щиколоток тёплый воздух, хотя камень вокруг оставался холодным. Под плющом темнела узкая впадина, а мох перед ней был пригнут, как возле щели под кухонной дверью, откуда всё время тянуло жаром.

Вечером мы допили настой на новой кухне, повесили починенную занавесь и разошлись по комнатам раньше обычного. После работы в саду Тесса устала и почти засыпала над чулком, зато я, едва легла, обнаружила, что совершенно не могу сомкнуть глаз. В голове путались наш разговор о возвращении, лицо Мартена и тёплая струя воздуха у камня, за которым по схеме могла начинаться лестница.

Я зажгла маленький фонарь, проверила масло и надела плащ, стараясь не задеть ножнами край стола. Сказала себе, что посмотрю только на верхние ступени и сразу вернусь: осмотр стены ещё не был побегом и не нарушал данного обещания. Но возле Тессиной двери всё-таки задержалась и несколько мгновений слушала ровное дыхание, прежде чем пройти дальше.

У северной стены было тише, чем возле открытых дорожек. Плющ шевелился изнутри от слабого тёплого потока, и я осторожно развела стебли руками, стараясь не зацепить их за решётку фонаря. За ними обнаружилась узкая арка, а ниже начинались ступени, вырубленные в камне и уходившие в темноту вдоль стены.

За поворотом шум моря сделался глуше. Ступени расширились, справа показалась стена с остатками извести, и на ней висел ржавый крюк, когда-то державший светильник. Я остановилась возле него, собираясь наконец повернуть обратно, и услышала тот самый протяжный выдох, который в первую ночь приняла за движение воды.