Бегущие по пеплу

– Ты слепая, что ли? – Мальчик помахал ладонью перед сиреневыми глазами незнакомки, та, неосознанно проводив руку взглядом, снова уставилась в пустоту. – Да вроде не слепая. Одержимая, значит?

Мальчишка, не получив никакого ответа, самостоятельно сделал вывод и тут же с ним согласился.

– Это ничего, мой батюшка и не такое лечит, он у меня великий целитель! Все люди в округе так говорят. Идём со мной, мы тебя быстро приведём в порядок.

Взяв девушку за холодную руку, мальчик повёл её за собой по пыльной дороге на заросший полевыми цветами холм. Мимо них проходили путники всех видов и размеров: торговцы с телегами, забитыми всякой всячиной, бедняки с полными карманами «ничего», дети с корзинками ягод, взрослые с косами через плечо – никто не обращал на парочку никакого внимания, ибо мысли прохожих занимали предметы куда более важного, внутреннего характера.

Незнакомка немного оживилась и принялась с лёгким интересом оглядываться по сторонам, но это было похоже, скорее, на обмен любезностями с новым, ранее не виданным местом, чем на искреннее стремление узнать больше об окружающем мире.

– И откуда ты только такая взялась? Я тебя раньше здесь не видел, а я, между прочим, тут всех знаю! – Мальчик на ходу звонко щебетал о всякой незначительной для незнакомца ерунде: рассказывал о соседях; своём учителе словесности; о кошке, родившей двенадцать котят; о слухах из соседней страны, где среди бела дня упавшее солнце выжгло деревню; и о сестре, которая недавно удачно вышла замуж.

– Мы с отцом очень рады, что она замуж вышла за хорошего парня, за Пирта, – звонко отчеканил мальчишка, из—за плеча поглядывая на свою «находку». – Пускай он не местный, но мужчина – хоть куда! Пирт у нас кузнец, суровая у него работа, конечно, но заказов целая куча и денег много, ведь Пирт такие мечи делает – загляденье! Если останешься у нас подольше, я тебе покажу.

Поднявшись на холм, путники оказались в большом поселении, раскинувшемся во все стороны на многие мили. Здесь было столько домов и людей, сновавших по своим делам между небольшими бревенчатыми постройками, которые словно грибы торчали из земли, что девушка резко затормозила, растерянно озираясь.

– Ты чего? – Мальчишка обернулся и заинтересованно, с частичкой покровительственного сочувствия проговорил: – Ты не бойся, тут все хорошие, никто тебя не обидит. Идём, я покажу тебе свой дом.

Мальчик вёл новую знакомую по широким улицам, заполненным селянами в лёгких хлопковых рубашках цвета свежевскопанной земли. Все вокруг были светловолосыми, краснощёкими и улыбчивыми до приторности. Парнишка здоровался со всеми, кого видел, а ему в ответ приветливо махали руками, игнорируя особу, которая явно не вписывалась в местный антураж.

– Жители тут прямо светятся от доброты и счастья! – Продолжал вдохновенно петь мальчишка. – Ты знала, что наша деревня, Овлес, самая процветающая в царстве? Мы здесь чего только не выращиваем, а местные ткани и оружие славятся на весь Орджен, и даже вайсы их покупают, представляешь? Я тебе всё покажу, только сначала батюшка вылечит твою одержимость духами.

Девушка пропускала болтовню мальчишки мимо ушей. Она рассеянно окидывала потухшим взглядом одинаковые лица мужчин и женщин, и безвольно тащилась за неуёмным ребёнком.

– Кстати, меня зовут Дилфо, сын Борфа, лучшего целителя в деревне. А ты своё имя не скажешь? – Дилфо заискивающе посмотрел на девушку, но та даже глаз на него не опустила. – Ну ладно, как хочешь, потом познакомимся. Мы, кстати, уже пришли. Заходи внутрь, только осторожно, там ступеньки крутые.

Дилфо привёл незнакомку к низенькому белёному домику, треугольную крышу его покрывал толстый слой мха, а дверь была слишком низкой даже для ребёнка.

– Пригнись, а то головой стукнешься, и под ноги смотри, а то упадёшь! – Дилфо, выкрикивая наставления, вёл девушку по узким деревянным ступеням куда—то вниз, в темноту и сырость. – У нас в деревне все дома такие, наполовину в земле, наполовину наружу. Это чтобы от россов прятаться. Они глупые, да вот только нападать на нас любят, забирают скот и маленьких детей. Только ты не бойся, россов здесь уже лет десять никто не видел, мне бабуля про них рассказывала.

Они оказались в просторной сумрачной комнате, освещённой тремя свечами: две стояли под огромной картиной, изображавшей печальную женщину с серпом в руке, а одна уютно пристроилась в земляном кармашке слева от двери. Стены комнатушки состояли из деревянных брусьев, пол был полностью земляной, утоптанный многими поколениями. Посреди комнаты стоял большой деревянный стол, заставленный склянками и усыпанный разноцветными сушёными травами, за этой кучей не сразу удалось заметить, что в комнате есть кто—то живой.

– Батюшка! Я привёл к тебе больную, кажется, она одержима, – Дилфо оставил свою «находку» и бросился за стол, за которым оказалась широкая скамья. На ней тихо постанывал старик. Его голова была закутана белоснежной тканью, а по ней бесформенными пятнами расползались красноватые разводы. Рядом со стариком, в его ногах, сидел невысокий мужчина с землистым лицом, с сеткой глубоких морщин, плавно перетекающих в шрамы непонятного происхождения: круглые, словно кто—то долго тыкал пальцем ему в лицо, пока кожа не сдалась и не приняла причудливую форму.

Этот некрасивый мужчина с добрыми карими глазами оказался Борфом, отцом мальчика, и сейчас он с интересом разглядывал незнакомку. Прикрыв больного старика тонким лоскутным одеялом, Борф встал и, неуклюже прихрамывая, подошёл к девушке. Они были с ней одного роста, но Борф был шире раза в два. Его покатые плечи совсем не сочетались с высотой тела, из—за чего он напоминал плоский камень.

Борф тонкими мягкими пальцами оттянул веки девушки, внимательно осмотрел глазницы, затем открыл рот, заглянул туда, вытянул её невесомые руки перед собой и принялся пристально разглядывать её аккуратные чистые ногти. После он присел и с изумлением обнаружил, что девица босая, но при этом кожа на ногах была чистая, без единой царапинки. Да и в целом, девушка не выглядела бездомной. Её волосы, подстриженные до плеч, послушно лежали волнами чёрного шёлка, а светлая туника, хоть и выглядела заношенной, но на ней нельзя было отыскать ни единого пятнышка.

– Очень странно, – Борф откинулся назад и задумчиво вгляделся в тусклые, без малейшей искринки, глаза девушки, – она не выглядит одержимой.

– Тогда что с ней не так? – Звонко поинтересовался Дилфо. Он присел к больному старику и принялся обмахивать его потное горящее лицо мокрой тряпкой. – Она же как сонная ходит. Я нашёл её посреди дороги. Она прямо на земле сидела.

– Странно, очень странно, – бормотал под нос Борф.

Сверху послышался шум и приглушённые ругательства. Борф устало потёр ладонью морщинистое лицо и обернулся к сыну.

– Дилфо, иди посмотри, что случилось. Наверняка матушка опять уронила горшок с супом.

Мальчик энергично кивнул, вскочил со скамьи и, забравшись наверх по тёмной деревянной лестнице у стены, открыл неприметный люк в потолке и поднялся в верхние комнаты.

– Ты присядь, устала, небось, с дороги. Ты ведь не местная, – Борф указал девушке на табурет в углу, та последовала совету безмолвно и отрешённо. Целитель остался стоять и смотреть на неё, хотя больной старик на лавке закряхтел громче.

– И откуда ты только такая взялась? – Негромко вопросил Борф, не ожидая от девушки конкретного ответа.

Люк в потолке с грохотом распахнулся, и оттуда показались две крепкие ноги в мягких льняных туфлях, затем темно—синее хлопковое платье и разъярённая женская голова.

– И чего опять этот мальчишка удумал! – Пожилая женщина, ещё бойкая, но уже совсем старуха, яростно замахала на Борфа маленьким загорелым кулачком. – Притащил в дом одержимую, это ж надо догадаться! Нет бы, оставить её на улице, как и подобает, а он притащил её к больному Горфу! Мало нам было того, что Дилфо свалился в горячке после одного такого одержимого, так он к нам ещё одну приволок!

Женщина громко и визгливо кричала, старик на лавке судорожно застонал, и Борф бросился менять ему примочки и обмахивать лицо обмоченными в спирту тряпками. Дилфо спустился следом за бабушкой и пристыженно уставился в пол.

– Матушка, не кричите вы так, тут же лихорадочный, а ему покой нужен, – Борф наощупь взял со стола склянку с мутной жидкостью и аккуратно влил лекарство старику в рот.

– Вот именно! Вытаскивай эту девку наружу и лечи её там! Что соседи скажут, если узнают, что у нас в доме одержимые! – Старушка бросила суровый взгляд на девушку, но внимательно приглядевшись к ней, сменила праведный гнев на греховную милость неудержимого любопытства. – Что—то не похожа она на одержимую и не буянит совсем.

Старушка неожиданно быстро успокоилась, будто не она ярилась всего пару мгновений назад, и медленно, но уверенно подошла к незнакомке. Присев на своих коротких коренастых ногах, она без стеснений провела загорелой морщинистой ладонью по гладкой коже незнакомки.

– Совсем как куколка, такая красивая! – Бабушка восторженно ахнула. – Такая худенькая, почти прозрачная. Никогда не встречала никого похожего. Она не из нашего края, это точно!

– Да, я тоже это заметил, – кивнул Борф. – Она всё время молчит как одержимая, но не буянит, и моему осмотру не сопротивлялась. Значит, дело не в болезни. Скорее всего, она просто прибыла из другого края и с нашим языком не знакома, так бы уже давно заговорила, горло—то у неё в порядке.

– Может, у неё горе какое случилось, погляди какая грустная, – старушка беспрепятственно погладила девушку по мягким волосам. – Ой, наверное, погорелица! Я слышала от Ларфы, что в Холгое деревни горят. Вот беженцы и бродят по округе, заходят на наши земли и просят милостыню.

– Не исключено. Хорошо, что она не пострадала телом, а ошалелость вылечить нетрудно, только времени уйдёт много, – Борф устало протёр глаза и тяжело вздохнул. – Столько больных в последние годы, будто моровое поветрие какое, и все то безумны, то одержимы. Слабая нынче молодёжь пошла.

– Не то слово! Балуют их. Особенно у знатных особ, их дети вообще от рук отбились, ездят по деревням на своих конях, как дикие духи, страху на простой народ нагоняют! – Старушка с хрустом поднялась с колен. – Ох, снова проблемы на нашу голову сваливаются. Нет покоя в этом доме.

Борф ей не ответил, а Дилфо не смел даже головы поднять, но бабушка и не искала у них ответа на свои причитания. Она закончила с осмотром незнакомки, успокоилась, когда поняла, что ничего серьёзного она из себя не представляет, а потому решила вернуться к своим домашним делам. Но всё же, для пущего эффекта, не переставая ворчать под нос.

Старушка, слегка качаясь из стороны в сторону, словно гусыня, двинулась к лестнице, с кряхтением поднялась по ней, ненадолго осветила подземную комнату ярким солнечным светом, а затем, закрыв люк, возвратила в помещение нарушенный было покой.

– И что теперь с ней будет, батюшка? Ты же не бросишь её на улице совсем одну? – Дилфо поднял свои жалостливые карие глаза на отца. Тот, немного подумав, медленно кивнул.

– Конечно, не брошу. Какой я целитель после этого, если буду нуждающихся в помощи прогонять. Иди скажи бабушке, чтобы она подготовила девчушке постель. Поживёт с нами пару деньков, там, глядишь, и в чувство придёт.

Лицо Дилфо озарила улыбка, былая печаль сошла на нет, и мальчишка бросился наверх сообщить старушке решение отца.

Девушка без интереса проводила мальчика взглядом, а затем снова уставилась в стену. Наступила тишина, нарушаемая только топотом ног наверху и стонами раненного всеми забытого старика.

Борф отрешенно разглядывал незнакомку, и глаза его потихоньку тускнели, а морщины проступали всё глубже. Он потёр переносицу и глубоко вздохнул.

– Имя—то у тебя есть? – Борф задал вопрос скорее себе, чем девушке, так как она даже голову к нему не повернула. – Надо же как—то тебя называть.

Борф поднялся со скамьи и, приблизившись к незнакомке, склонился над ней, та наклонила голову, как бы прислушиваясь к нему.

– Раз ты не местная, то носишь неизвестное мне имя и догадаться я не смогу. Так что, давай—ка попробуем по—другому, – Борф ткнул себе в широкую грудь тонким пальцем, по слогам растянул своё имя, а затем указал ладонью на девушку. Та же быстро отреагировала, коротко произнеся мягким, но несколько хриплым голосом:

– Сунги.

Борф не ожидал такого удачного разрешения обстоятельств, а потому на мгновение опешил, но вскоре ответил на представление:

– Очень приятно, Сунги, – он тепло улыбнулся, а девушка слегка изогнула губы в подобие улыбки. Но сиреневые глаза её, неестественно блёклые, оставались безжизненными. Борф, не выдержав странного ощущения, которое дрожью пронеслось по его телу от этого взгляда, отвернулся и возвратился к больному, не решаясь больше обернуться.

Горф кряхтел, не переставая, на его повязке проступили свежие пятна крови, а по лицу поползли липкие капли пота. Старик дрожал, глаза его закатились, а изо рта тонкой струйкой потекла густая слюна. Борф спокойно обмакнул чистую тряпку в миску с едко пахнущей жидкостью и осторожно провёл ею по лицу и шее больного. Тот ещё какое—то время содрогался всем телом, но затем, судорожно вздохнув, притих, смежил веки и уснул беспокойным сном. Борф сменил повязку на новую, ещё раз протёр лицо больного мокрой тряпкой и принялся смешивать травы, разбросанные по столу, в лекарственную смесь.

За работой он и не заметил, как за ним всё это время пристально наблюдала из угла комнатушки девушка, сиреневые глаза которой ярко светились в полумраке.

Глава III. Больше не одинокий одиночка

Ма Онши

Мне удалось догнать падшую богиню на окраине деревни Суррон, которую она так тщательно и основательно сожгла. Свергнутая стояла посреди пепелища, где раньше располагался дом сельского старосты, и, схватившись за грудь, тяжело дышала. На лице её была неописуемая смесь эмоций из ужаса, недоверия, смятения и чего—то ещё. Разочарования?

– Эй, ты так рванула, уж думал, не поспею… – начал было я, но богиня вдруг резко вцепилась в мою руку и указала на себя.

– Что это такое? В груди? Почему так тяжело дышать?

Она с трудом перевела дыхание. По её смуглому лицу катились капельки пота, золотистые волосы выбились из тугого пучка и спутанными прядями спустились на плечи, плотно укрытые золотым доспехом.

Забавное зрелище.

Я, наверное, выглядел также, когда меня спихнули с Небесной Тверди и окунули лицом в грязь смертной Юдоли. Хорошо, что никто не встречал меня внизу, какой это был бы позор.

– А, ты про это. Привыкай, – усмехнулся я, пытаясь отделаться от её руки, но богиня словно прилипла ко мне. – Тело без божественной энергии слишком слабое и неповоротливое, ему всё время нужно отдыхать, а возможности его существенно ограничены. Я уже не говорю о постоянной нужде в еде, воде, сне и иных вещах, о коих я из вежливости перед женщиной упоминать не буду.

Свергнутая богиня уставилась на меня, как на умалишённого, но затем до неё дошёл смысл сказанного, и лицо её скривилось.

– Есть? Что есть? – Спросила она срывающимся от недавнего бега голосом.

– Как что? Человеческую еду, что же ещё. Души твоё тело сейчас не примет.

– О боги, – простонала богиня. Она наконец—то отцепилась от меня, утерла пот со лба и несказанно удивилась влаге, появившейся на ладони.

Как дитё малое, честное слово. Хотя, чего говорить, сам долго привыкал к этой жидкости, которую так любит выделять слабое человеческое тело в огромных количествах.

– Да, скажем спасибо верховным богам за возможность на собственной шкуре прочувствовать тяжесть смертного бытия, – я хмыкнул, а богиня зыркнула на меня испепеляющим взором, коим так славятся её старшие братья. О, сколько раз солнечные боги пронзали меня пиками острых взглядов в словесных перепалках. Эх, счастливые и беззаботные деньки!

Но не время сейчас предаваться воспоминаниям – реальность уж слишком настойчиво стучалась в двери моего сознания.

Богиня уже отдышалась, но на лице её всё ещё проявлялись судороги от чрезмерного физического напряжения. Так и недолго свалиться от изнеможения в самый неподходящий момент. Я знаю, каково это, когда смертное тело предаёт тебя. Однажды и я проходил через все стадии осознания своей беспомощности и ничтожности, чтобы затем надолго остаться в стадии принятия и абсолютного безразличия к своему положению. Но это я: сотни лет прошло, прежде чем я окончательно смирился. А эта девчонка только сверзилась с небес, представляю, что должно сейчас твориться в её в голове.

– Ты, надеюсь, в курсе, что в любой момент можешь умереть? – Осторожно начал я. – Бессмертие твоё, конечно, никуда не делось, но неосторожность и безрассудство теперь могут привести к непоправимым последствиям.

– Умереть? – Вопросила она дрожащим от волнения голосом.

– М—да, послушай, солнышко, тебе вообще хоть что—нибудь рассказывали перед изгнанием?

Свергнутая как—то странно посмотрела на меня, я ожидал чего угодно: вспышки ярости, гневную тираду или просто равнодушный взгляд, но увидел нечто другое, похожее на скрытую улыбку. По крайней мере, мне привиделось, что её золотистый глаз на мгновение задорно блеснул, а уголки губ ненадолго приподнялись, но тут же заняли своё привычное место.

Странная она, надеюсь, её свергли не за сумасшествие, а то у нас, бессмертных, таких примеров пруд пруди.

Но у этой богини, похоже, с самообладанием было всё в порядке. Она глубоко вздохнула, прикрыла глаза, а затем в полном спокойствии, без тени иронии или недовольства произнесла:

– Знаешь, боги не церемонились со мной особо, когда сталкивали сюда, а я как—то заранее не интересовалась, что бывает с теми, кого вышвыривают с Небес, – богиня скептически оглядела себя, прежде чем добавить: – Конечно, неприятно находиться в теле смертного, но радует то, что моё обличие почти не изменилось. На большее я и не рассчитывала.

Я усмехнулся: вот это выдержка. Ещё и дня не прошло после изгнания, а она уже способна критически оценивать своё положение и говорить о нём так спокойно. Когда я был на её месте, то рвал и метал от негодования, пока не свалился на землю от усталости посреди сожжённой и уничтоженной мною рыночной площади какого—то города, какого именно – и не вспомнить.

Но не об этом сейчас.

Свергнутая солнечная богиня не заметила моей усмешки, она безрезультатно пыталась отряхнуть запылившийся доспех, окончательно вернув себе утраченное на миг самообладание. Богиня снова была безразлична к окружающему её миру, совершенно позабыв о недавно пережитом сильном волнении.

Не так, ой не так должны выглядеть свергнутые боги. Она словно на прогулку спустилась и вот—вот возвратится обратно. Но что—то я сомневался в том, что её наказание продлится меньше года – если бога свергают, то минимум на сотню лет, иначе это и не наказание вовсе.

Мне о многом хотелось спросить, но имея опыт общения со всякого рода богами, я предпочёл не лезть на рожон, тем более у этой особы всё ещё частично сохранились остатки божественной энергии. Кто знает, как она решит ими воспользоваться, если я вдруг затрону щекотливую для неё тему.

Вы не подумайте, я не трус. Многие частенько путают храбрость с безрассудной тягой к самоубийству. А мне моя жалкая жизнь была очень дорога, у меня на неё большие планы.

– Где тут ближайший город? – Внезапно спросила богиня, прервав мои размышления.

– Город? В двух днях пути на северо—восток.

На экскурсию, что ли, собралась?

– Карта есть? – Она пригладила выбившиеся из пучка пряди волос, отчего те растрепались ещё больше.

– Нет.

– Деньги есть? – Нахмурилась она.

– Нет.

– У тебя хоть что—нибудь есть? – С тяжким вздохом протянула богиня и раздосадовано покачала головой.

Меня как будто мать отчитывает, честное слово.

– Ум, тело и имя, – улыбнулся я, но богиня моего чувства юмора не оценила. – Кстати сказать, своё ты мне так и не назвала. Родственная принадлежность твоя мне известна: невооружённым глазом видно, откуда ты. Но ты же не хочешь, чтобы я звал тебя солнечной госпожой? Или дочерью Солнца?

Она презрительно скривила рот и закатила глаза, точнее, один глаз: левый, белесый, неподвижно смотрел на меня, отчего по моему телу поползли липкие мурашки. Раньше этот глаз точно двигался, а сейчас—то чего застыл, может быть, он…

– Раэль, – отчеканила богиня с раздражением, заметив, что я беззастенчиво разглядываю её, – младшая и единственная дочь Раокана и Хассари.

Её имя мне совершенно ни о чем не говорило.

Значит, старик Раокан и вправду обзавёлся ещё одним ребёнком. Воистину – верховные боги живут по другим законам. Но, Хассари? Дочь бога Ветра? Не слишком ли мелкая сошка для самого Верховного бога Солнца?

– Восьмой ребёнок, да? – Уточнил я спустя мгновение.

Раэль кивнула.

– И сколько тебе лет?

– Мало, – отрезала она.

– А точнее?

– Меньше, чем ты думаешь, – нахмурилась Раэль.

– И тебя уже свергли, недурно.

Раэль гневно посмотрела на меня, но тут же осеклась, и её лицо утратило всякие эмоции: правый глаз потух, а левый всё так же настойчиво сверлил меня чёрной точкой зрачка. Видимо, этому глазу я сильно не понравился.

– А моего имени не спросишь? Хотя бы из вежливости?

– Зачем? Твоё имя знает каждый бог, будь то верховный или низший, – Раэль окинула меня ленивым липким взглядом с ног до головы и монотонно проговорила: – Ма Онши, низший бог Войны, который вздумал бросить вызов верховным богам и поплатился за это тысячелетним изгнанием. Почитаемый бог, что утратил всё, но только ради чего он пожертвовал этим всем, никому не известно. Тот, кто однажды был на вершине Лунного пантеона, а затем с грохотом сверзился на людские земли. Позор божественного рода Ма, навлёкший на свой народ тёмные времена. Всё верно? Я ничего не упустила? Я была достаточно краткой, но могу и поподробнее.

– Нет—нет, не стоит, – я покачал головой. – Вполне удовлетворён твоими познаниями о моей скромной персоне.

Раэль удовлетворенно хмыкнула, словно мой ответ был чем—то само собой разумеющимся, и принялась внимательно осматривать окрестности, от которых почти ничего не осталось.

Ну, что тут сказать. В её словах обо мне нет и капли лжи, но в то же время правдивы из них только два слова: моё имя.

***

На северном краю деревни Суррон, не затронутом огнём, я нашёл в стойле лошадь, полудохлую и истощённую, но всё—таки лошадь. Я впряг её в покосившуюся телегу – она теперь вряд ли кому понадобится, и приглашающим жестом предложил Раэль занять лучшее место на моём импровизированном транспорте – на стогу лежалого сена.

Раэль окинула телегу равнодушным взглядом и с варварским благородством плюхнулась в стог, напрочь позабыв о моём существовании.

Избалованная девица. Хотя чего стоило ожидать от дочери Верховного божества? Но надо отдать ей должное: Раэль не закатывала истерик, не плевалась в мою сторону и вообще была довольно дружелюбна, если подчёркнутую холодность можно назвать дружелюбием. Для меня даже это, по своему обширному опыту скажу, дорогого стоит. Её братья за мной по всем Юдолям с копьями гонялись, так что равнодушие их сестры меня вполне устраивало.

Однако для полного счастья не помешало бы, если б свергнутая богиня сообщила мне о своих ближайших планах. Своё священное орудие, как я понял, она искать не собирается, раз уж так быстро решила покинуть деревню, тогда что, позвольте узнать, этой особе ещё может быть нужно?

– Куда вас везти, сударыня? – Я непринуждённо занял место извозчика, словно всегда этим и занимался. Но, признаюсь честно, управлять лошадьми не из седла мне никогда ранее не приходилось. Все четыреста лет изгнания я протопал своими ножками.

– В город, – отрезала она. – Желательно крупный и многолюдный.

– Зачем тебе? Решила ворваться в местное благородное общество? Думаешь, тебя там примут с распростёртыми объятьями, раз уж ты дочь такого высокопоставленного бога? Или ты считаешь, что твоё орудие утопало в ближайший город, чтобы наверстать упущенное время и повеселиться всласть? А? Так или не так? А если так, то, что именно так?

Она промолчала. Неудивительно. Похоже, даже если я с этой дамочкой надолго, выуживать из неё информацию придётся по крупинкам, и это в лучшем случае. В худшем – она просто воспользуется моими бесплатными услугами экскурсовода и исчезнет, а моё любопытство так и останется неудовлетворённым.

Нет уж, надо подгадать момент и всё узнать. Ничего, я терпеливый, готов хоть сотню лет прождать. Мне торопиться некуда, ещё шестьсот лет срок мотать, топча смертные Юдоли.

Мы двинулись вперёд с протяжным скрипом дерева и моими ругательствами, и не без труда выехали на дорогу, что вела в сторону столицы Холгоя.

– Что это за земли? – спросила богиня, когда сожжённая деревня скрылась за каменистым кладбищенским холмом.

– Мы в царстве Холгой, в южной его части. В двух днях пути на северо—восток будет столица – Холлас. Эти земли, кажется, находятся в ведении твоего старшего брата, Играса. Сомневаюсь, что ты о них не слышала.