Девушка и черепаха. Демантоид

Он сделал ей долгожданное предложение, но слова ударились обо что-то и упали, не долетев до цели.

Хотя в его словах и была отчаянная искренность. Это хуже всего. Потому что когда-то она любила этого парня с генеральской хваткой и безбашенной улыбкой. Любила до боли. Но он давно растворился в самодовольном, жестоком мужчине, стоявшим перед ней. Люди не меняются.

– Нет, – тихо, но чётко сказала она. – Ты не исправишься. Ты просто сейчас одинок и тебе плохо. И ты помнишь, как было хорошо. Но хорошее было тогда, Паша. Оно кончилось. Мне здесь нормально. Я сама.

Слово «нормально» словно ошпарило его. Он выпрямился, и в глазах появилась знакомая, ледяная искра.

– Нормально? – он смерил взглядом скромный зал, плетёные стулья, меню на стенах. – Ты называешь это нормально? Стоять за прилавком в каком-то… диетическом цирке? Это твой потолок, Ластовская? После всего, что я тебе дал?

– Ты мне ничего не дал, Павел. Ты у меня многое отнял. А это – моё. Моя работа. Моя жизнь. И я прошу тебя уйти.

Он замер. Казалось, тишина в кафе стала звенящей. Даже Олег-Фигаро застыл у кофемашины, понимая, что вмешиваться не стоит, но был готов в любой момент подскочить.

Павел медленно, с преувеличенным спокойствием оглядел зал. Его взгляд упал на ближайший столик, где лежала тяжёлая керамическая солонка в виде слона, нелепый сувенир, который обожала Эльвира Ильдаровна. Без всякого выражения на лице он протянул руку, взял слона, поднял на уровень глаз, будто изучая.

– Значит, вот оно, твоё сокровище, – произнёс он ледяным тоном. – Прости, что потревожил твой уютный мирок.

И с силой швырнул солонку об пол.

Грохот был оглушительным. Белая соль и черепки разлетелись по плитке веером. Женщина за соседним столиком вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Павел, не глядя на Милу, развернулся и быстрыми, жёсткими шагами направился к выходу. Затем хлопнул дверью так, что стекло задребезжало.

– Какой накал! – послышалось из зала.

Мила стояла, не двигаясь, глядя на белое пятно из соли на полу, в котором, как осколки прошлой жизни, поблёскивали черепки. В горле стоял ком. Слёз не было. Была только пустота и странное облегчение. Он показал себя. Снова. И на этот раз навсегда.

– Всё в порядке, – сказала она тихо, больше себе, чем испуганным посетителям. – Просто разбилась солонка. Олег, принеси, пожалуйста, веник и совок.

Она наклонилась, чтобы собрать крупные осколки. Пальцы дрожали. Но внутри, сквозь дрожь и боль, пробивалось что-то твёрдое и несгибаемое. Как панцирь. Как будто она наконец-то до конца поняла, что сделала всё правильно. И что этот грохот был звуком захлопнувшейся навсегда двери.

Эльвира смотрела с сожалением на разбившийся сувенир.

– Вот ведь зверь, – сказала она.

– Больше не придёт. Простите, пожалуйста, Эльвира Ильдаровна. Я вам завтра другого куплю слона.

– В Москву поедешь?

– Да, – кивнула Мила.

– Гулять?

Миле вдруг захотелось рассказать Эльвире, что она собиралась в ломбард оценить тётину брошь, но у Эльвиры завибрировал телефон, и момент был упущен. Зачем рассказывать всякую всячину? Что, она сама не справится?

Ночью, в кровати, Пашка не шёл из головы. Она не видела раньше его таким, просящим и извиняющимся. Вспомнила, как он поцеловал её первый раз на палубе речного трамвайчика на Москве-реке. Они едва держались за парапет.

– Осторожно, молодые люди, не свалитесь за борт, – прокомментировала их страсть какая-то уверенная в себе дама в жемчужных бусах.

– Я очень осторожно, – ответил ей Паша.

Ещё вспомнила, как он прижал её к себе во время танца и шепнул: «Хочу тебя!» Её обдало тогда таким жаром и таким желанием, что сильнее она никогда не испытывала. Они только начинали знакомство, и у них ещё не было секса. Пару недель оба ходили в томительном предвкушении, которое Мила тянула, как могла.

Она его любила до беспамятства первый год, подчинялась, как нитка иголке, худела, стриглась, красилась только так, как ему нравилось, покупала шмотки только такие, какие ему казались правильными, дружила только с теми подругами, которых он одобрял… Неужели это была она?

А сегодня он сделал ей предложение, и она сказала «нет».

Глава 3. Образ

Трезубец Посейдона украшал на радиаторе тёмно-вишнёвое авто Роберта. Он давно уже хотел поменять машину на другую, но всё не получалось. Сейчас опять отложил этот вопрос до конца лета.

Роберт слыл уникумом, явлением на бизнес-небосклоне столицы.

Венчурный фонд «Поиск» был детищем его парадоксальной натуры. Инвестировать в проекты с шансом успеха два процента – это не бизнес, это русская рулетка с пятью патронами в барабане. Коллеги крутили у виска, конкуренты снисходительно ухмылялись, пока он один за другим вытаскивал из технологического небытия будущих единорогов.

Его называли провидцем. Роберт же знал, что его «нюх» – это просто умение видеть красоту безумия в сыром коде и бредовых гипотезах. Также, как он видел её в разорванной реальности Магритта или в бунтарских формах русского авангарда. Искусство было его отдушиной. Без этих остановок, без погружения в тишину пергамента или взрывной хаос супрематизма, его мозг, перегруженный гигабайтами данных, просто бы перегрелся и взорвался, как плохой процессор.

Вчерашний визит к Филиппу Александровичу Райкину был именно такой отдушиной. Старик жил в заповеднике коттеджей под Одинцово, и попасть к нему было всё равно что шагнуть в другую эпоху, где время текло со скоростью высыхания лака.

Роберт вёз ему икону – не для оценки, а для благословения, как верующий везёт святыню.

Мнение Райкина значило для него больше, чем вердикты всех экспертов на свете. В мире, где каждый был готов продать душу за контракт, Райкин оставался эталоном несгибаемой, почти абсурдной честности. Он мог за чаем, щурясь, сказать: «Роб, а ведь эта твоя картина говно редчайшее, хоть и дорогое. Духа в ней нет, одна понтовитая пустота». И Роберт, вместо того чтобы обидеться, благодарно записывал этот вердикт. Потому что знал: другой такой правды он нигде не услышит.

Обратно поехал через город. Был там последний раз несколько лет назад, и захотелось просто посмотреть на Одинцово из окна машины. Совершенно случайно увидел симпатичное кафе и при нём охраняемую парковку. Название «Четыре танкиста» его немного смутило, но растущие вокруг маргаритки и анютины глазки намекнули, что танкисты, скорее всего, шоколадные.

Обычно он старался поменьше мелькать в подобных заведениях и вполне мог потерпеть и выпить кофе в офисе или в каком-нибудь проверенном месте, но палец уже нажал на поворотник. Роберт взял талончик и заехал.

Меню по группе крови его позабавило. Он разглядел пример успешного маркетинга. Прямо его тема: как раздуть идею в продукт.

Люди платят не за еду, а за ощущение причастности к тайному знанию, подумал Роберт. Он уже представлял, как бы мог раскрутить эту франшизу, но его мыслительный процесс прервала девушка за прилавком.

Она его зацепила сильнее, чем самый изощрённый бизнес-план. Он даже сам себе удивился.

И ещё… она ему кого-то напомнила. Не конкретную женщину. Скорее, ощущение. То самое, из детства, которое уже стёрлось. Когда он жил летом с бабушкой на даче в Подмосковье, там была соседская девочка, с которой они ловили в ручье лягушат. Та тоже смотрела на мир прямым, ясным взглядом, ничего не требуя и не оценивая. Потом эта девочка куда-то исчезла, а ощущение чистой, незамутнённой искренности осталось на задворках памяти. И оно материализовалось в странном кафе в виде девушки, которая предлагала позвонить маме, чтобы узнать группу крови.

Роберт хохотнул. Вот бы позвонить. «Мама, у меня к тебе срочный вопрос не про женитьбу, а про тромбоциты». Он отказался от кофе не потому, что спешил, а потому что поймал себя на желании завязать более долгий разговор. А это было неправильно. Это выбивало из графика, из привычного ритма, где всему было отведено своё время и место. Приятный сюрприз, но…

На следующий день образ не отпускал. Длинная шея, спрятанный кулон на шнурке Что там? Простой крестик или что-то менее банальное? Тонкие пальцы. Он считал себя пойманным на крючок женской необъяснимой привлекательности, как попадается неопытный мальчишка, думая, что только он один видит, как «она» красива.

Настроение, однако, весь оставшийся день было на удивление приподнятым. Будто после встречи с Райкиным и этой мимолётной улыбкой в кафе мир ненадолго приобрёл более мягкие, пастельные тона.

Но всё же занятость дня постепенно стирала впечатление, как волна стирает след на песке. Пока вечером не зазвонил телефон. Шершавый голос Райкина ворвался в тишину кабинета:

– Роб, я тут подумал и кое-что вспомнил про то, что мы вчера обсуждали. Придётся тебе ещё раз ко мне подъехать. Нашёл одну ниточку. Старую, может, и сгнившую уже.

Роберт почувствовал азарт охотника, учуявшего след.

–Вспомнили? Ну, я же был уверен, что вы что-нибудь откопаете. Кто, как не вы? Я сообщу, когда смогу. Завтра, наверное.

Разъединившись, он откинулся в кресле. Молодец старик!

Райкин был его секретным оружием в мире искусства. Он был не просто реставратором, он был живой легендой. Начинал свой путь в шестидесятые годы, спасая иконы, вывезенные из разорённых храмов и просто чудом уцелевшие. Он не просто чинил трещины и восстанавливал красочный слой, он, по его собственным словам, «договаривался с духом вещи». Он мог, прикоснувшись к доске, сказать, из какой губернии мастер, сколько ей лет и «какая боль её сломала». Многие считали это чудачеством, но его интуиция и знания не подводили никогда.

В чём-то они даже были похожи с Райкиным по части интуиции.

В мире, где всё измерялось деньгами и статусом, Райкин был аномалией. Он мог за копейки реставрировать икону для бедной церкви в глухой деревне и наотрез отказаться от заказа олигарха, почувствовав, что тот видит в вещи только стоимость. Роберт ценил эту абсолютную, почти физическую честность.

Именно от Райкина три года назад за чаем с брусничным вареньем Роберт впервые услышал историю про «черепаху Дуловой». Не как про лот в каталоге, а как про живое существо, амулет, оберег, свидетеля краха и надежды. История звучала красивой сказкой, но в интонации Райкина была та самая, редкая нота уверенности. Старик не верил в сказки. Он верил в вещи. И если он говорил о черепахе как о чём-то реальном, значит, она существовала.

И теперь у этой сказки, возможно, появилась ниточка. А в голове, совершенно некстати, всплыло другое лицо – девушки из кафе с лебединой шеей. Две ниточки, тонкие-тонкие, появились в его мире чёрно-белых схем и цифровых прогнозов. Одна вела в прошлое, другая… куда вела вторая, он ещё не знал. Но впервые за долгое время будущее перестало казаться ему просто пунктом назначения. В нём появился интригующий, совершенно не спланированный поворот.

Глава 4. Ломбард

Высокая, тяжёлая, со старинной бронзовой ручкой, начищенной до блеска, дверь в кабинет медленно открылась.

Ломбард «Жар-птица» не был похож на ломбард. Он походил скорее на приватный клуб или крошечный музей. Воздух здесь невероятно чистым и прохладным, пропущенным через незаметные фильтры, чтобы ни одна пылинка не посмела осесть на бархат или позолоту. Стены из тёмного полированного ореха поглощали звуки, а на них, в тяжёлых, искусно состаренных золотых рамах, висели картины, не яркие репродукции, а подлинные, пусть и не первого ряда, работы мастеров XIX века. Свет софитов падал на них мягко и выверенно, как в первоклассных галереях.

Девушка, которая открыла дверь, молча смотрела на Светлану, симпатичную, ухоженную женщину лет сорока в дорогом костюме, огромными серыми глазами. Светлое, одухотворённое лицо напомнило картину Венецианова «Девушка в клетчатом платке».

Светлана часто играла в эту игру – находить в жизни типажи из известных картин. Приятель один приучил, француз, когда она была на стажировке в Европе. Они постоянно в это играли, почти два года.

– Пожалуйста, проходите, – сказала Светлана, слегка улыбнувшись.

В девушке не было робости или скованности в движениях, её спокойная непринуждённость и мягкая ответная улыбка говорили о том, что подобная обстановка была близка её естественной среде.

– У вас очень красиво, – сказала девушка.

– Спасибо, – Светлана кивнула, её взгляд был мягко-внимательным, но выжидающим. Присаживайтесь, – показала она глазами на кресло с противоположной от неё стороны стола. Она не спрашивала, чем может быть полезна. Она ждала, когда гостья определится сама.

Мила сняла рюкзак. Действие, казавшееся в этих стенах кощунственно будничным. Из основного отделения она достала невзрачный белый холщовый мешочек, а из него старинную ювелирную коробочку коричневого цвета. Положила её осторожно на замшевый поднос, лежавший на столе между ними. Рюкзак оставила на коленях.

– Я хочу оценить вот это.

Светлана, не отводя глаз от коробочки, надела белые тонкие перчатки. Движения были привычными, ритуальными.

– Я думала, что это изумруды, но камни слишком сильно блестят. Я раньше такие не видела, – сказала Мила, больше чтобы разрядить напряжение, и открыла крышку.

Золотая черепаха лежала на выцветшем светлом шёлке, и даже в этом рассеянном музейном свете демантоиды на панцире вспыхнули холодным, глубоким зелёным пожаром, от которого в глазах зарябило.

Неожиданно рюкзак соскользнул и упал на пол. Содержимое рассыпалось. Мила быстро нагнулась и собрала всё, что выпало, не понимая, как такое могло случиться.

Светлана орудовала лупой. Её лицо, такое спокойное секунду назад, стало вдруг подобно листу пергамента, на котором проступают невидимые буквы. Брови чуть дрогнули, губы сжались в тонкую ниточку. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. Обводила лупой каждый миллиметр: изгиб панциря, огранку каждого мелкого бриллианта, крепления, обратную сторону с клеймами.

Она смотрела так долго, что Миле стало не по себе. В глазах оценщицы мелькнуло нечто большее, чем профессиональный интерес. Мелькнула растерянность, быстро подавленная, но успевшая задержаться на долю секунды. А потом жёсткий, холодный расчёт.

«Всё. Зря пришла», – ёкнуло внутри у Милы. Инстинкт кричал, что эта вещь не просто старая брошечка.

– Интересный предмет, – наконец произнесла Светлана, откладывая лупу. Голос её был ровным, но в нём появилась странная, жёсткая окраска. – Можете рассказать, как он к вам попал?

– Наследство, – коротко ответила Мила, уже мысленно хватая коробочку обратно.

– Понятно. – Светлана слегка наклонила голову. – Вы совершенно правы, это не изумруд. Это демантоид, уральская разновидность граната. Качество камня… исключительное. Работа, судя по всему, конец XIX – начало XX века. Возможно, даже работа частного мастера, подражавшего стилю Фаберже или работавшего для Фаберже.

Она делала паузы, будто взвешивая каждое слово. Мила слышала не сказанное: «Это гораздо ценнее, чем я могу сказать тебе сейчас. И гораздо опаснее».

– И какова же его стоимость? – прямо спросила Мила, чувствуя, как ладони становятся влажными.

– На предварительную оценку… – Светлана медленно, слишком медленно, стягивала с правой руки перчатку. – Это потребует времени. Нужно пригласить эксперта по русскому ювелирному искусству. Проверить клеймо. Установить авторство. Такие вещи… они уникальны. Их стоимость определяется на аукционах, в частных сделках. В ломбарде мы можем предложить лишь примерную стоимость.

Она смотрела на Милу не как на клиента, а как на слабое звено. В её глазах читалось: «Ты не понимаешь, что держишь в руках. Ты одна. Тебя легко обмануть или запугать».

– Если вы оставите вещь у нас на экспертизу, скажем, на неделю… – продолжала Светлана, и в её тоне зазвучали сладковатые, медовые нотки. – Мы гарантируем полную сохранность. И подготовим для вас полноценное, выгодное предложение. Возможно, даже найдём частного покупателя, что будет для вас куда интереснее ломбардного займа.

«Оставить? Ни за что», – пронеслось в голове у Милы. Всё её нутро восстало против этого. Жизнь с Пашей сталкивала её с ломбардами, в основном, правда, дело касалось дорогих швейцарских часов, но она многого наслышалась и не в пользу этих коварных заведений. К тому же никакой цифры оценщица не озвучила.

– Спасибо за консультацию, – сказала Мила твёрдо, протягивая руку к коробочке. – Я подумаю.

На лице Светланы мелькнула тень досады, быстро сменённая профессиональной учтивостью.

– Конечно. Только будьте осторожны. Такие предметы… привлекают не всегда нужное внимание. Может, всё же стоит доверить его профессионалам?

Это уже звучало как мягкая угроза. Мила, не отвечая, убрала коробочку в мешочек, мешочек в рюкзак. Сердце стучало птицей.

– Если передумаете, мы всегда здесь, – произнесла Светлана уже у двери, и её голос снова стал тёплым и безобидным. – Вот, возьмите мою визитку. Там мой телефон. Звоните напрямую. Всего доброго!

Мила кивнула, бросила взгляд на карточку и прочитала имя: Светлана Рогова, эксперт по антиквариату, сунула молча визитку в кармашек рюкзака и вышла в небольшую отделанную мрамором прихожую, где была стойка с администратором и стояло несколько мягких кресел для ожидания. Ей нужно было отсюда бежать. Сейчас же.

Она рванула к тяжёлой входной двери, уже мысленно представляя, как вдохнёт глоток пыльного, но такого родного уличного воздуха. Дверь поддалась, и она почти вылетела наружу – прямо в грудь человеку, который как раз собирался войти.

– Ой, простите! – вырвалось у неё, и она отшатнулась.

Перед ней стоял он, тот самый мужчина в льняном костюме, только сегодня костюм был серо-голубого оттенка. Его глаза, широко раскрывшись от удивления, смотрели на неё, будто видели призрак.

– Вы? – произнёс он. – Девушка из «Четырёх танкистов»?

Роберт Капралов замер. Мозг, привыкший анализировать терабайты информации в секунду, на мгновение дал сбой. Совпадение? Невозможно. Он думал о ней вчера. Он собирался к Райкину в Одинцово, надеясь получить ниточку к черепахе. И вот она – живая, реальная, слегка испуганная, стоит на пороге его ломбарда. Это был не знак. Это был удар грома с ясного неба. Какая между Райкиным и девушкой из «Четырёх танкистов» была связь, он не имел понятия, но почему-то чувствовал, что она была.

Глава 5. Клубника

Его взгляд мгновенно, с профессиональной скоростью, считал её взволнованное лицо, плотно прижатый к груди рюкзак, неестественную собранность в плечах. Она что-то прячет. Или что-то только что продала. Интересно что? Надо позвонить Светлане.

Пустить её сейчас – значит, потерять навсегда. Вероятность того, что он опять зайдёт в её кафе, была ничтожной.

Надо действовать. Сейчас. Но зачем, Роб? Но рот уже говорил.

– Какая неожиданная встреча, – произнёс, и его голос обрёл ту самую лёгкую, обезоруживающую интонацию, которую он использовал в бизнес-переговорах. Улыбка тронула его губы. – Вы знаете, после нашего разговора о группе крови я всё пытался вспомнить свою. Так и не вспомнил.

Когда это было? Позавчера – ответил мысленно сам себе Роберт.

Мила смотрела на него, пытаясь совладать с паникой. Он был здесь хозяином. Это было на нём написано, она в этом разбиралась. В его уверенной позе, во взгляде, скользнувшем мимо неё в сторону закрытой двери, за которой была Светлана.

– Извините, я спешу, – попыталась она пройти мимо.

– Позвольте вас хоть немного задержать, в качестве извинений за то, что тогда не попробовал вашего кофе, – он мягко, но неотвратимо шагнул, перекрывая ей путь к выходу на улицу не полностью, но достаточно, чтобы ей пришлось его обходить. – Тем более, я как раз собирался… – тут он остановился, потому что не знал, что точно можно было сказать и её не отпугнуть.

– Что собирались? – переспросила Мила.

Это было глупо и натянуто. Но он отчаянно продолжал цепляться.

– Ну, как вам сказать. Собирался ехать в ваши края, – выдохнул Роберт.

Мила увидела машину, припаркованную вплотную к тротуару напротив входа, у которого они стояли. Парковаться здесь было запрещено, а машина стояла. И на радиаторе тот самый, бросающийся в глаза, трезубец. Символ власти, силы, чего-то неумолимого. «Посейдон, – мелькнуло в голове. – Бог морей, землетрясений и… коней». Абсурдная ассоциация отдалась в висках пульсацией. Этот человек, этот символ, эта встреча – всё это было слишком, чтобы быть случайностью.

– Я… не знаю, – растерянно сказала она.

– С утра ещё собирался, – продолжил Роберт, ловя её взгляд. Внутри у него всё лихорадочно работало. Райкин. Одинцово. Это идеально. – В Одинцово. К одному знакомому. Могу вас подвезти. В качестве такси. Безопаснее, чем одной с… – он намеренно не договорил, сделав многозначительную паузу, будто разделяя её невысказанную тревогу.

Предложение повисло в воздухе. Нелепое, опасное, исходящее от почти незнакомца. Но в нём была странная логика. Она действительно боялась идти одна. А этот человек… он казался опасным, но не в том смысле, как Павел. Его опасность была иного рода – интеллектуальной, таинственной. И в его глазах, помимо расчёта, читалось неподдельное, жгучее любопытство. К ней. Не к её рюкзаку. К ней. Невозможно. Он же меня совсем не знает. Она вспомнила, как загорелось лицо тогда в кафе, когда он начал с ней говорить. Наваждение какое-то.

И ещё одно: он был её шансом мгновенно, прямо сейчас, уехать далеко от этого ломбарда, от Светланы с её сладкими угрозами.

– Хорошо, – услышала она свой собственный голос, как будто со стороны. – Только… прямо сейчас.

На лице Роберта вспыхнула неподдельная, почти мальчишеская улыбка облегчения. Он кивнул, подошёл к пассажирской двери и открыл её.

– Прямо сейчас, – подтвердил он.

И действительно не стал заходить в ломбард и смотреть на картины, ради чего приехал. Она могла уйти, а он этого не хотел.

Мила скользнула на сиденье, пахнущее дорогой кожей и свежестью. Рюкзак она не выпускала из рук, поставив его на колени. Роберт обошёл машину, сел за руль. Мотор завёлся с низким, мощным рычанием. Он посмотрел на неё.

– Пристегнитесь, пожалуйста. Наше путешествие начинается, – Роберт постоянно улыбался, когда с ней говорил.

Какие же у него красивые зубы, опять подумала Мила. У неё самой с зубами было всё в порядке, но это был другой случай.

Роберт тронул с места, и автомобиль плавно растворился в московском потоке, увозя её от «Жар-птицы» и прямо навстречу новой, невероятной главе её жизни. Главе, которая началась с трезубца на радиаторе и закончится… она даже боялась подумать, чем.

Мотор урчал сытым, довольным зверем. Москва за стеклом плыла мутной акварелью, потому что стало пасмурно и заморосил июньский дождь.

Роберт поймал себя на том, что улыбается, как мальчишка, который наконец-то забил гол. Девушка сидела рядом, сжимая рюкзак, и от неё пахло яблоками и свежим ветром. И ему это не казалось.

Он выдохнул, стараясь вернуть голосу деловую невозмутимость. Не получилось.

– Скажите, – начал он, косясь на её профиль, – вы остались довольны посещением «Жар-птицы»? Как с вами работали? Не обижали?

Мила вздрогнула, будто её застали врасплох. Пальцы сильнее вцепились в лямку рюкзака.

– Всё было… прекрасно, – ответила она с ледяной вежливостью. – Очень квалифицированная сотрудница.

Она помолчала секунду, а потом, не глядя на него, спросила в лоб:

– Это ваш ломбард, да?

Роберт не стал отнекиваться. Бесполезно. Она считывала такие вещи, как радар.

– Мой, – кивнул он. – Партнёрский проект. Но да, большая часть моя.

Мила медленно выдохнула. В этом «мой» было столько собственнической гордости, что сомнения отпали. И главное, он явно ещё не говорил с приёмщицей. Иначе бы не спрашивал, довольна ли она.

Интересно, видела ли Светлана, как её босс собственноручно открыл дверь перед той самой клиенткой, которая только что ушла, хлопнув коробочкой с черепахой? Телефон в кармане Роберта пока молчал. Но надолго ли?

– Так вы поэтому меня подвозите? – спросила Мила, и в голосе её зазвенели разоблачительные нотки. – Чтобы я оценила качество обслуживания и написала хвалебный отзыв в «Яндексе»?

Роберт рассмеялся. Коротко, искренне, удивлённо.

– Честно? Я сам не знаю, зачем я вас подвожу, – сказал он, и в этом признании было больше честности, чем во всех его бизнес-презентациях за последний год. – Но точно не ради рейтинга.

Мила молчала. Ей отчаянно хотелось ему верить. И это пугало.

– Слушайте, – Роберт сбавил скорость на повороте, – у меня к вам предложение, от которого трудно отказаться.

– Это цитата из плохого фильма, – фыркнула Мила.

– Из «Крёстного отца». Это великий фильм, – поправил он.

«Только он про мафию», – подумала сразу Мила.

– Я сейчас еду к одному замечательному человеку. Филипп Александрович, гениальный реставратор, живёт в Одинцово. Мне нужно забрать у него икону. Это займёт минут пятнадцать, не больше. Заодно покажу вам дом, в котором, между прочим, жил Савва Мамонтов. Почти. И потом я отвезу вас куда скажете. Честное слово, не съем.