Даже если ты уйдешь

– Вы себя сейчас слышите? – покачала головой Эсми и коснулась рукой лба. – Вы считаете, я должна была молчать после того, что увидела? А я видела их своими глазами. Слышала, как он её…

– Хватит! – заткнула свою келин Юлтуз и в это время дверь в дом открылась, а на пороге стоял злой Имран.

– Приехала все— таки, – усмехнулся и бросил ключи от машины на высокую тумбу в холле.

– Я за вещами.

– Уходишь? – спросил он, спрятав руки в карманы брюк. Он смотрел на жену снизу вверх, так как она стояла на лестнице. Они буравили друг друга взглядами, пока Эсми не подтвердила:

– Ухожу. Устала. Дети будут жить со мной, – предупредила она, понимая, что они-то ему не интересны. Он редко проводил с ними время и они уже привыкли к тому, что папа есть, но он всегда на работе.

– И куда ты с ними пойдешь?

– Куда угодно, только бы подальше от тебя. Ты пахнешь дешевыми духами своей шлюхи. Меня от тебя тошнит.

– А меня тошнит от твоего вечно недовольного лица. Поэтому – иди. Только даже если ты уйдешь, кому ты нужна с двумя детьми?

– Ну тебе, как я вижу, ни я ни родные дети больше не нужны, раз ты уже в открытую трахаешь шлюху.

– Эсмигюль! – громко ахнула свекровь. – Что за язык у тебя дурной! Не мудрая ты, не мудрая!

– Мудрость – по— вашему терпеть измены мужа? – повернув голову, она с вызовом посмотрела на свекровь. – Спасибо, но нет. И ваше отношение у меня уже вот где, – она поднесла ребро ладони к горлу.

– Ах ты…

– Апа, мы сами разберемся, – пресек мать Имран.

– Разобрались уже, – Юлтуз и не думала уходить, наоборот, ей хотелось высказаться, – Теперь весь “жут” (уйг.– община по национальному признаку)* будет говорить, какая у меня сноха невоспитанная, – притворно заплакав без слез, она схватилась за сердце. – Какой позор! Имран, ну что ты стоишь? Не видишь, мне плохо? У меня давление!

Вздохнув и метнув на жену последний красноречивый взгляд, мужчина подошел к матери, взял ее под руку и отвел на диван. Эсми все еще стояла на лестнице и слышала причитания свекрови:

– Говорила тебе, рано ты женился, рано! Надо было еще походить, погулять, посмотреть. Нет, ты же не хотел слушать, купился на ее красоту! А теперь смотри – молодость прошла, красота увяла, гонор появился – слова не скажи! Я ей одно слово – она мне десять. Я ей одно – она мне десять.

– Я вас понял, апа, – мрачно выдавил Имран.

– И проблемы у тебя все пошли, когда она появилась. Потому что ей только одно надо было: деньги, деньги, деньги, квартира! Оооой, плохо мне, плохо! Вызывай скорую! – женщина легла на диванную подушку, приложила ладонь ко лбу и закатила глаза.

Эсми лишь усмехнулась: ну вот с лица Юлтуз и слетела маска, вот она и выговорилась.

СПРАВКА: Где бы ни проживали уйгуры, они создают местную общину – жут. В каждой общине выбирают главу – старосту. Он является главным организатором всех мероприятий в общине, включая ритуальные: свадьбы, обрезание, поминки и так далее.

Глава 4. Кровь за кровь

Собрала все самое необходимое в один большой чемодан. Больше получилось детских вещей на конец лета и осень, а зимние решила забрать потом. В отдельный пакет сложила любимые игрушки детей. Весь свой скарб Эсми спустила со второго этажа сама. На кухне осталась ее чудо— печка и кое— что из утвари, которую она брала для работы. Мелькнула мысль, что надо позвонить в магазины и предупредить, что завтра— послезавтра самсы не будет. А дальше она что-нибудь придумает.

Внизу никого не было, да и скорая к свекрови не приезжала. Значит,. не поднялось у нее давление. Сложив все у двери, Эсми посмотрела на тумбу, куда Имран бросил ключи, но там их не оказалось. Она посмотрела в выдвижных ящиках – пусто.

– Что ищешь?

Эсмигюль обернулась и увидела на лестнице свекровь и свекра. Она смотрела недобро, он насупившись. Эсми думала, что у них вроде хорошие отношения: внуков он любил, еду ее хвалил, был немного отшельником. В девяностых и нулевых работал дальнобойщиком, потом ездил с женой за товаром в Китай и Турцию. Юлтуз всегда кичилась тем, что без нее он бы пропал.

– Ключи от машины.

– Имран уехал на ней, – заявила свекровь. – И с чего ты взяла, что можешь ее взять?

Глаза Эсми вспыхнули, губы сжались.

– Это наша машина, мои родители дарили деньги, чтобы мы купили ее после того, как Имран всё продал.

– Она оформлена на Имрана, – Юлтуз и об этом знала. – Значит, это его машина.

Свекор махнул рукой и снова поднялся на второй этаж. Эсмигюль смотрела на Юлтуз не моргая. Удивительно, как они еще продержались три года под одной крышей. Не успела она войти в этот дом, как свекровь ей сказала, что отныне кухня и быт – ее зона ответственности. Эсми, которой с детства были привиты традиционные ценности, это понимала, но в итоге сама себя загнала. И вот итог.

– Хорошо, я позвоню брату, – ответила она сухо, отвернулась от свекрови и набрала Равиля. Для Сони он был сводным, для Эсми – двоюродным. Все они росли вместе и были близки.

– М— да, Эсмигюль, – с нажимом произнесла Юлтуз. – Ошиблись мы в тебе, ошиблись.

Невестка подняла глаза на свекровь и сухо ответила:

– Не вы меня выбирали, чтобы ошибиться.

Юлтуз блеснула яростным взглядом и оставила слова келин без комментариев.

***

Эсми вынесла все вещи, в том числе и ручную чудо— печку и свой инвентарь во двор и поставила у калитки, чтобы сразу запрыгнуть в машину и сбежать, как сказала Софья “из этого гадюшника”. Каково же было удивление, когда Равиль приехал не один, а с отцом – старшим братом папы Эсмигюль. Еще и Соню с собой прихватили.

– Чон дада? (уйг. чон – старший, дада – папа; родной дядя старший по возрасту родителей) – опешила Эсми.

– Я, – хмуро отозвался седой мужчина. – Постойте здесь, мы в дом, – не сказал, отрезал.

Эсми лишь вздохнула. Зная характер дяди, она понимала, что сейчас будет.

Свекровь, увидев нежданных гостей, вся встрепенулась, но по обычаям приняла всех и выдавила улыбку. Дильшат был старше и Юлтуз, и ее мужа, потому они почтительно называли его “ака” и пригласили за стол. Старший сын пошел с ним, а девочки остались во дворе, так как Эсми сказала, что ноги ее в этом доме больше не будет.

– Мы Эсмигюль не выгоняли, – принялась оправдываться хозяйка. – Она сама собрала вещи и сказала, что уходит.

– После того, что сделал ваш сын, – спокойно уточнил дядя Дильшат, хотя лицо его выражало другие эмоции.

– А вы, ака, считаете, что Эсмигюль поступила правильно, как жена? Вы видели, что она сделала? Не видели? А я вам сейчас покажу.

Юлтуз вытащила из кармана платья телефон, прищурилась, поводила пальцем по экрану и протянула смартфон Дильшату. Равиль покосился на экран и выражение его лица постепенно менялось, становясь мрачным и брезгливым. Из динамика доносились крики, ругань, голоса девицы, Эсмигюль и Имрана. Дядя сжал телефон до побелевших костяшек и как только видео закончилось он положил мобильный на стол и пальцами подвинул его к середине стола.

– Вот видите, что ваша Эсмигюль сделала? Она опозорила всю семью! На весь “жут”! Как мне теперь смотреть в глаза людям, – запричитала Юлтуз и выдавила из себя скупую слезу.

– Наша Эсмигюль вас опозорила? – процедила Дильшат и Равиль от тона отца тут же сел ровно и расправил плечи. – Ваш сын изменял моей племяннице, которая мне, как дочь. Не постеснялся и сделал это прямо в магазине! Где его воспитание? Где его голова была в этот момент? И после этого моя Эсмигюль вас опозорила на весь “жут”?

– Имран поклялся, что ничего не было. Эсмигюль ворвалась в магазин и устроила скандал.

Дядя недобро засмеялся и покачал головой.

– А продавщицы в вашем магазине всегда в одном белье ходят, как эта? – он бросил взгляд на смартфон Юлтуз. – Дресс— код у вас что ли такой? Тогда неудивительно, что ваш сын свое хозяйство в штанах не удержал.

Свекровь лишилась дара речи. Возмущенная и задетая, она глотала ртом воздух, заламывала руки и вопрошала:

– Да как вы…Да как вы смеете в моем доме?

– Успокойся уже, – буркнул ее муж, который все это время сидел молча. – Дай ей уже спокойно уйти.

– Мы забираем Эсмигюль и детей, – встав из— за стола пробасил дядя. – И с машиной мы тоже что-нибудь решим. Выход сами найдем.

Когда мужчины вышли во двор, девочки уже успели все загрузить. Эсми стояла растерянная и неживая. Подойдя к дяде она спросила:

– Что там?

Он по отечески обнял ее и ответил:

– Нормально все, не переживай. Пока родители не вернулись, поживешь у нас.

Эсми заплакала на дядином плече, а когда отстранилась и вытерла мокрую щеку, увидела, как в окне дома приподнялась плотная занавеска. Юлтуз властно взирала на нее, одновременно ликуя, что избавилась от нежеланной невестки и злясь на ее дядю, поставившего ее на место.

Они только отъехали от дома и еще не свернули направо, к большой дороге, как Равиль, посмотрев в зеркало заднего вида, хмыкнул:

– О, Эсми, твоя машина.

Эсмигюль посмотрела назад и увидела свой небесно-голубой Субарик. От досады и обиды поджала губы, пообещав себе, что все равно его заберет.

– Рава! Рава! Останови машину! – крикнула Софья, отчего брат резко затормозил.

– Сонька блин! – выругался Равиль.

– Я сумку в доме забыла, сбегаю за ней, – она так быстро вылетела из салона, что никто ничего толком не понял.

– Так ее же не было в доме, – посмотрел на сына Дильшат.

– Пойду помогу ей ее найти, – поставив авто на ручник, он вышел следом, а Эсми только громко ахнула и тоже побежала за ними.

Соня шагала размашисто, так что маленькая сумка на длинном ремешке подпрыгивала за спиной, а длинные светлые волосы развевались на ветру. Имран вышел из машины и пошел открывать ворота, чтобы загнать джипик.

– Эй, Имран, – окликнула его Софья, заставив его обернуться.

– Что тебе, Соня? – поморщился он.

Девушка подошла к нему непозволительно близко и ударила коленом по мужскому достоинству с такой силой, что он выматерился и сложился пополам.

– Гандон, – рыкнула Софья.

– Еще одна дура и истеричка, – кривясь от боли и гнева, крикнул он. – В вашей семье все девки ебанутые.

Но стоило ему выпрямиться, как по лицу прилетел еще один сильный удар. На этот раз бил Равиль. Имран отлетел к воротам. Из носа текла кровь.

– Сам ты ебанутый, – потерев ладонью кулак, выплюнул старший брат.

– Равиль! Соня! – громко позвал своих детей Дильшат. – Идите в машину.

Рядом с дядей стояла бледная Эсмигюль. Имран прижимал окровавленные пальцы к носу и смотрел на жену, как на злейшего врага. Алые капли кляксами падали на серый асфальт.

“Кровь за кровь”, – подумала Эсми, глядя на потрепанного мужа.

После она равнодушно развернулась и пошла прочь из этого дома.

Глава 5. Почему я так долго терпела?

– Апака! Апака! (уйг. – мамочка, далее для удобства буду использовать слово “мама”)

Дети встретили с криками, поцелуями и обнимашками. Они привыкли, что с садика их всегда забирала мама, но увидев тетю Соню только обрадовались, потому что с ней всегда было весело. И теперь Руфат и Ситора наперебой стали рассказывать о том, что делали, пока Эсми сидя на корточках, прижимала к себе двойняшек.

– Мы ездили в магазин. Тетя Соня разрешила брать все, что угодно. Любую “запрещенку”.

– Мы купили мороженное.

– И наклейки.

– А потом дома я заставила их съесть борщ. Мы немного порисовали и почитали сказку, – сказала тетя Наташа, жена дяди Дильшата.

– По ролям, – добавила маленькая Ситора, унаследовавшая мамины черты лица и густые черные волосы.

– Теть Наташ, спасибо большое. Вы меня спасли, – поднявшись, Эсми подошла к ней и обняла.

Дядя и брат занесли все вещи, Софья включила детям мультфильмы, а тетя накрыла на стол. Вскоре подтянулся младший двоюродный брат Рауль – общий сын Дильшата и Натальи. Их история любви началась в 90— х. Наталья была разведена и воспитывала маленькую дочь. Она работала учителем русского языка и литературы. И в классе у нее были мальчики двойняшки: Равиль и Анвар, которых воспитывал только отец, так мама умерла от рака пару лет назад. Когда Анвар выбил окно в кабинете, Наталья вызвала в школу отца. Тот пришел и влюбился. После нескольких месяцев ухаживаний, они поженились. Дильшат удочерил Софью, дал ей свою фамилию и отчество. С тех пор вот так и живут – душа в душу.

В девять тридцать Эсми пошла укладывать детей в комнате Рауля. Втроем уместились на кровати— полуторке, сын прижался к правому боку, дочь – к левому. Она всегда их так укладывала на большой кровати в спальне, потому что муж либо отсиживался внизу, либо его вообще не было дома. И даже дети привыкли к тому, что папа работает, папа молодец.

– Мамочка, а когда мы вернемся домой? – спросила тоненьким голоском Ситора.

В комнате было темно, и в этой мгле Эсми была рада, что дети не видят ее тихих слез. Закусив губу, она пыталась подобрать слова, но они просто не шли, застряв толстым, мерзким комом в горле.

– Так получилось, что мы больше не будем там жить, – она выдавила из себя улыбку и поочередно поцеловала детей в макушки, еще крепче прижав их к себе.

– Почему? – удивился Руфат.

– Жаль, там мой кукольный дом и коляска, и одежда для Барби.

– Я обязательно заберу их потом. У вас всё будет, мои родные. Всё и даже больше. Я всё для вас сделаю, – пообещала она не только детям, но и самой себе, понимая, что теперь надо рассчитывать только на себя.

– А дадака (папочка), бувака (дедуля), момака (бабуля)? Они остались дома? – продолжала задавать вопросы Ситора.

– Да. Просто мы теперь будем жить отдельно от них. Но вы сможете ездить туда в гости, встречаться с папой и со всеми остальными.

– И у нас не будет нашей комнаты? – удивился Руфат.

“Когда-нибудь у каждого из вас будет своя комната. Это я тоже обещаю”, – подумала Эсми, а вслух сказала:

– Главное, что мы вместе, правда?

– Да! – хором прокричали дети.

– Ну вот и отлично. Нас ждет еще много приключений, а сейчас надо спать.

– Мам, – снова протянула дочка. – А папа опять на работе?

– Да, малыш, – вздохнула Эсми. – Именно там.

– Он обещал сводить нас в парк и опять забыл, – грустно заметил сын.

Опять забыл. Как это было в духе Имрана: пообещать и забыть, или сказать: “Ты такого не говорила. Не выдумывай”.

“Все— таки надо было уйти еще раньше”, – подумала Эсми. – “Теперь детям тяжелее все это объяснять”.

Она пела колыбельную за колыбельной, гладила мягкие волосы детей и сдерживала слезы. Поняв, что оба заснули, вздохнула с облегчением, а потом еще несколько минут лежала, вспоминая день, когда они родились. Шла 35 неделя. Вечером Имран позвонил и сказал, что с пацанами встречается. Эсми ничего на это не сказала, но вся извелась – ладно бы раз в неделю ходил, но встречи с холостым друзьями стали слишком частыми. И тут отошли воды. Она очень испугалась и позвонила маме, которая велела вызывать скорую. Эсми собралась, достала из шкафа сумку в роддом, встретила медиков и поехала с ними в больницу. До Имрана ни она, ни ее родители в тот вечер так и не дозвонились, а потом он оправдывался, что поставил телефон на беззвучный режим и не услышал.

Руфат родился первым, через десять минут на свет появилась Ситора. Каждый весил по два килограмма, а Эсми даже похвалили врачи за то, что не порвалась и все сделала правильно. Однако всё веселье началось, когда родители по традиции забрали ее на сорок дней к себе. Когда пришло время ставить имена, свекровь надулась из— за того, что Эсмигюль не согласилась на имя Гулистан для девочки, которое выбрала Юлтуз. По традиции имена детям дают бабушка и дедушка со стороны папы. Эсми еще до рождения детей сказала мужу, что хочет назвать дочь Ситорой, потому что ей всегда нравилось это имя – так звали ее одноклассницу— таджичку. Свекрови это имя категорически не нравилось, она встала в позу и заявила, что не придет, так как невестка не уважает ее мнение.

Имран и Эсмигюль тогда сильно поссорились по телефону, потому что он настаивал, чтобы жена уступила матери. А Эсми не собиралась. И Юлтуз за все сорок дней пришла только один раз, в самом конце, чтобы обсудить со сватьей “праздник колыбели”. К манежу, где лежали внуки подошла, улыбнулась, но детей на руки не взяла, сославшись на то, что уже и забыла, каково это держать таких маленьких. Насиба – мать Эсмигюль, конечно, была возмущена таким отношением, но ради дочери и внуков, постаралась сохранить худой мир. Потому что так принято.

Оказавшись дома, Эсми стало сложнее. Не было привычной помощи и поддержки. К родителям она ездила на выходные и только там могла выдохнуть. Дети подрастали, режимы не совпадали, но она вертелась, как белка в колесе. Жутко хотелось спать, а сон теперь стал роскошью. А что же Имран? Он всегда был где-то с краю, уходил рано, приходил поздно, потому что ему было тяжело слышать, как ревут дети, перекрикивая друг друга. Да и спать уходил в зал, потому что надо ему надо было высыпаться.

Однажды Эсми попросила его посидеть с детьми, пока она сходит в душ. Через пять минут Имран начал стучать в дверь и требовать, чтобы жена вышла.

– Они плачут! Ты не слышишь, нет? – прокричал он из коридора.

– Если они плачут, включи им мультик, – спокойно сказала она.

– Они блядь все равно плачут. Выходи уже, – он долбанул кулаком в последний раз.

Эсми включила воду, села в ванную, обняла ноги одной рукой, а в другой держала душевую лейку над головой и плакала от обиды, усталости и безысходности.

Эсмигюль вынырнула из воспоминаний и подумала: “Почему я так долго терпела?”

Глава 6. Испытания

Тихонько закрыв дверь в комнату, Эсми пошла на кухню, где за столом сидели дядя, тетя и Соня. У той была своя квартира, доставшаяся от бабушки с дедушкой, но она решила сегодня остаться у родителей.

– Эсми, солнышко, проходи, – Наталья встала и пошла к плите. – Поешь.

– Да, тебе надо поесть, кызым. Такая бледная, – покачала головой дядя, когда Эсмигюль села напротив него и рядом с Софьей. – Что думаешь делать?

– Разводиться, – пожала она плечами. – Надо было уходить раньше. Ну что поделать – сама виновата.

– Ну где ты сама виновата? Я не понимаю, что у восточных женщин в голове, – воскликнула сестра. – Прости Эсми, но кто вдалбливает вам это мнимое чувство вины? Если девушку украли – она сама виновата. Изнасиловали – не надо было в юбке ходить. Муж избил до полусмерти – довела.

Эсми поставила локти на стол и закрыла лицо ладонями.

– Ты права, Соня. Ты так права. Я пыталась быть хорошей женой, но его постоянно не было дома. Если не работа, так друзья эти вечные— бесконечные. Пыталась быть хорошей невесткой, но свекрови все время не нравилось, что и как я делаю. Еду пересолила или недосолила, мясо пережарила, тесто не доварила, двор подмела не так. Она даже после меня окна проверяла и заставила один раз перемыть, когда увидела разводы.

– А ты? – спросил дядя. Тетя в это время поставила на стол тарелку с горячим супом.

– А я в первый раз перемыла, а во второй меня это так взбесило, что я бросила тряпку в таз и сказала, что и так сойдет.

– Вот, что бывает, когда хорошие девочки хотят всем угодить, – вздохнула Софья. – Недавно читала интервью одного нашего социолога, которая сказала, что женщина в восточной семье сначала келин (невестка), потом жена и мать. И что из поколение в поколение существует так называемая “дедовщина енешек”, – Соня изобразила в воздухе кавычки. – Это когда над женщиной в молодости издевалась ее свекровь, она все стойко выносила, слушалась, приклонялась, а потом сыновья женились, келинок в дом привели, и она стала гонять их так же, как гоняли ее. То есть не поддерживать, нет, а именно топить.

– Так и есть, – согласилась Эсми. – Сама понимаю, как я так долго продержалась? Отношения сошли на нет, мы жили уже как соседи, нас связывали только дети. Одно знаю точно – я туда не вернусь. Даже под дулом пистолета. Приедут родители, попрошусь к ним на время. А там – может квартиру сниму, встану на ноги.

– С одной стороны хорошо, что они уехали, – заметила Софья. – Если бы тебя забирал твой папа, от того дома бы только щепки остались. Он бы стер его с лица земли.

– Папа может, – усмехнулась Эсми.

Дильшат оставил жену, дочь и племянницу поговорить, а сам пошел в зал, к младшему сыну. Оставшись втроем, они закрылись и проболтали до полуночи. Эсмигюль нужно было выговориться и поплакать рядом с близкими, а не копить все в себе. И она рассказывала то, о чем молчала, то, что не принято обсуждать, потому что с юности учили сор из избы не выносить.

– Это все установки, – сокрушалась Софья. – Сначала нас учат не выносить сор из избы, а потом удивляются, почему мы не рассказываем, что мужья нас бьют и изменяют. Мамуль, без обид.

– Папа меня не бьет и не изменяет, – хмыкнула она.

– Я знаю, – улыбнулась Соня. – Я образно. Я же тоже слышала, как наши женщины наставляют своих дочерей с детства, – сестра насупила брови и указательный палец вперед. – “Если не научишься нормально готовить и мыть окна, свекровь на второй день выгонит тебя из дома! Как мне потом людям в глаза смотреть?” Девочек учат подчиняться, а не отстаивать свои границы, когда кое— кто реально наглеет.

Милая Соня. Она всегда была максималисткой. Поэтому пошла на журфак, чтобы сделать этот мир лучше, и стала корреспондентом новостей. Но она другая, несмотря на то, что и выросла в традиционной, но прогрессивной уйгурской семье. И если раньше Эсми считала правильной модель семьи, где женщина – хранительница очага, а муж добытчик, то теперь стала думать, как сестра.

– Свекрови тоже разные бывают, – спокойно сказала тетя Наташа. – Когда я вошла в семью – женщина другой национальности, да еще и с ребенком от первого брака – многие смотрели на меня с опаской. Но мою свекровь все любили и уважали, и все зависело от её слова. Она приняла меня и тебя, Соня, сразу, несмотря на то, что была очень традиционной. Но “апа” меня терпеливо учила готовить то, что любит Дильшат и никому не давала меня в обиду. Поэтому у меня со всеми хорошие отношения.

– Вот и я хотела выстроить с ней хорошие отношения, – положа руку на сердце, призналась Эсми. – Но как я сегодня узнала, она отговаривала Имрана жениться на мне. Я ей видимо сразу не понравилась. И весь этот цирк с показом простыни она устроила чисто из вредности.

– А теперь ты враг номер один для нее и ее сыночки— корзиночки, – поморщилась Соня.

– Конечно, – горько усмехнулась Эсми. – У меня самой растет сын и я поняла, что не хочу, чтобы он был похож на отца. Ни за что на свете.

– А ты…– замялась Софья. – Еще любишь его?

– Уже нет. Моя любовь умерла. Не сегодня, не вчера. Она умирала постепенно. А сегодня я просто не выдержала, когда увидела его в этой примерочной. Если бы я не вошла, он бы ее прямо там…Хотя, наверное, они уже так делали. И не раз.

Столько горечи и боли было в ее словах, что Наталья с Софьей переглянулись и тяжело вздохнули.

Ночью Эсми спала плохо, ворочалась и не могла отделаться от дурных мыслей. Проснулась разбитая не выспавшаяся, но надо было вести детей в сад. Соня еще вчера пообещала, что подбросит их на машине, а оттуда Эсми поедет в суд и напишет заявление на развод. Выйдя утром из комнаты, она услышала шепот тети и сестры на кухне. Прислушалась. Говорили о ней.

– Как мы ей скажем? – взволнованно спросила дочь Наталья. – Эсми и так настрадалась. Это ее добьет.

– Я не знаю, мам. Но она точно узнает. Шила в мешке не утаишь.

– А что случилось? – спросила Эсмигюль, войдя в комнату.

– Эсми, – обреченно вздохнула Соня. – Ты видела видео с барахолки?

– Мельком. Свекровь вчера показала. Я если честно со всеми делами о нем забыла. А что?

Соня нервно пожевала губу и протянула смартфон сестре. Та опустила глаза, тут же ахнула и прикрыла ладонью рот. Сайт популярного информагентства выложил то самое видео с подписью “Жена избила любовницу мужа прямо на барахолке”. Далее шел небольшой текст о том, что женщина застукала неверного супруга

в примерочной магазина и протащила ее по рядам. Пролистав до комментариев, ей стало дурно, потому что как ее только там не называли.

– ”Две хабалки на барахолки подрались из— за мужика”, – прочитала она слова одной подписчицы. – Какой-то мужчина пишет: “Неудивительно, что он от нее гулял – она же толстуха”. “Молодец баба. Вот так надо поступать с шалавами, которые лезут в трусы к женатым мужикам”. “А по мне она просто истеричка”.

– Эсми, это могут быть просто боты, – попыталась успокоить ее сестра.

– Я хабалка, толстуха и истеричка…Сонь, а что теперь делать? Меня же там видно, – дрожащим голосом спросила Эсми и положила телефон на стол.

– Солнышко, ты не переживай, – тетя приобняла ее за плечи. – Софья права, это все пишут какие-то боты. Это же ненастоящие люди, да Соня?