Наемник

Андрей Ливадный

Наемник

Пролог

«История не терпит вольных трактовок. Она – неразрывная цепь уже свершившихся событий. Как бы ни старались ее отредактировать, представить в нужном для определенных людей свете, все – тщета. Скрытые от нас факты рано или поздно становятся достоянием пытливых исследователей, ибо мы живем не в век изустных преданий, а в эпоху высоких технологий. Каждое событие, способное существенно повлиять на ход истории, оставляет следы, как материальные, так и информационные. Они не могут быть уничтожены или скрыты навсегда.

Поиск неизвестных нам страниц истории как правило начинается с накоплением противоречий, туманных трактовок и несоответствия данных, полученных из разных источников.

Как любой исследователь, ищущий истину, я вижу серьезные пробелы в официальной трактовке новейшего периода истории цивилизации и спрашиваю себя: могла ли Галактическая война, длившаяся три десятилетия, иметь движущей силой лишь притязания на жизненное пространство с одной стороны, и ненависть к захватчикам, стремление любой ценой отстоять свои миры – с другой?

Математические модели, учитывающие реально существовавший баланс сил, упрямо отвечают: «нет, Галактическая война завершилась бы в течение трех-пяти лет».

Я понимаю: невозможно оцифровать понятие «человеческий фактор», нельзя при помощи чисел измерить героизм и трусость, как невозможно оценить воздействие тотальной пропаганды на умы граждан Земного Альянса. Однако есть ряд неоспоримых, документально подтвержденных фактов. Вот лишь некоторые из них:

Спустя десятилетие войны население Солнечной системы и планет, входящих в Земной Альянс, составляло три миллиарда девятьсот тысяч человек. Остальная часть цивилизации, призванная под знамена прародины, погибла. Нуждались ли они – оставшиеся в живых – в жизненных пространствах колоний? Ответ очевиден: «нет».

Обезлюдевшие мегаполисы Земли, бескрайние равнины Марса, колонии лун Юпитера и Новой Земли давали достаточно простора для жизни, формируя идеальные условия, чтобы война угасла сама по себе, даже вопреки амбициям высшего генералитета Альянса.

Вы спросите о справедливой ненависти жителей колоний?

Да, она полыхала, требуя отмщения, и могла затянуть войну еще на год или два. В ту пору Землю от «удара возмездия» надежно защищал неодолимый рубеж обороны. Разработанные учеными Альянса генераторы помех, установленные в пространстве гиперсферы, искажали силовые линии аномалии, вдоль которых когда-то двигались колониальные транспорты Великого Исхода, не позволяли кораблям Флота Колоний совершить прямой прыжок на координаты прародины. Любой из гиперсферных маршрутов, ранее ведущих к Земле, неизбежно переадресовывал космические корабли в одну из систем «Линии Хаммера», к планетам, больше похожим на неприступные цитадели, в абсолютное царство машин.

Лишь к 2635 году, когда конструкция гиперпривода была усовершенствована, Земля оказалась в зоне досягаемости, а все пространственные рубежи утратили былое стратегическое значение.

Однако вернемся к статистике.

В 2608 году на вооружении прародины появились первые системы боевого искусственного интеллекта. К 2619 году «Одиночки» различных модификаций управляли уже восемьюдесятью процентами боевых единиц Альянса, восполнив, а где-то и полностью заменив людей в командовании низшего и среднего звена.

В свете приведенных фактов возникает ряд вопросов:

Чья воля руководила боевыми действиями Земного Альянса в период с 2620 по 2637 год, планируя не только боевые операции, но и строительство периферийных опорных пунктов на планетах, находящихся вне границ освоенного космоса?

Не трансформировалась ли война людей, развязанная Всемирным Правительством Джона Хаммера, в войну машин?

Данные статистики утверждают – да. Гибельный шаг был сделан. Сейчас широко распространено мнение, что победа Свободных Колоний стала возможна благодаря трем факторам: личному мужеству солдат и офицеров, сражавшихся за свои планеты, наличию аннигиляционной установки «Свет», применение которой остановило вторжение армад Альянса еще в начале войны, и постоянному приросту населения за счет потерянных миров эпохи Великого Исхода, вновь открытых в результате боевых действий.

Мое мнение – подлинную историю войны замалчивают.

Мужество защитников колоний неоспоримо, но его недостаточно для победы над противником, обладающим миллионными армиями боевых кибермеханизмов.

Глупо подвергать сомнению всеразрушающую мощь аннигиляционной установки «Свет», но несколько флагманских крейсеров, оснащенных этим видом оружия, не в состоянии выиграть войну, – они способны лишь выжечь дотла энное количество звездных систем.

Документальные свидетельства тридцатых годов двадцать седьмого века говорят о затяжных позиционных боях и крупномасштабных техногенных сражениях на восьми пространственных фронтах, включающих десятки звездных систем и сотни планет.

Постоянное напряжение непрекращающихся схваток, когда не выдерживает техника, а люди сходят с ума, требует непрерывного притока пополнений, которые Флоту Колоний неоткуда было взять.

Я не ставлю под сомнение героизм солдат, защищавших свои планеты, но возникает очередной вопрос: могли ли принятые в союз Свободных Колоний деградировавшие поселения эпохи Великого Исхода, мобилизовать бойцов, подготовленных для управления сложнейшими техническими комплексами, сражавшимися против «Одиночек» Альянса?

Нет.

Напрашивается вывод, что на вооружении Свободных Колоний находились собственные системы искусственного интеллекта, однако их роль в войне тщательно скрыта.

Ответ на поставленные мной вопросы и будет правдой о Галактической войне. Вполне вероятно, что такая информация, поданная честно, не только откроет истинную историю величайшего противостояния, но и поможет предотвратить рецидив, зреющий на периферии Обитаемой Галактики спустя годы после капитуляции Альянса.

Эрест Логвил. «Новейшие исследования». Издание 2640 года…

Глава 1

2637 год. Планета Роуг. Плацдарм Земного Альянса…

Глеб не любил планеты.

Он родился и вырос на орбитальной станции в системе лун Юпитера. Сознание, сформированное в условиях искусственного микроклимата, среди отсеков и коридоров исполинского космического дома, так и не смогло окончательно примириться с реальностью открытых пространств. Откровенное проявление фобий из него вышибли в учебном центре, где происходила подготовка пилотов боевых серв-машин, но глубоко скрытая неприязнь осталась.

В помещении врезанного в скалы командного пункта царил мягкий сумрак.

Вдоль стен располагались блоки кибернетических систем. Десятки голографических экранов тускло сияли, отображая общие данные тактической обстановки. Их скупой свет придавал лицам людей землистый оттенок.

Командир батальона майор Перегудов дремал в кресле, а в боковом ответвлении бункера негромко разговаривали два пилота серв-машин.

– Слышал последние новости? – тихо спросил Алан Хорс.

– Ты о чем? – Глеб Дымов устало помассировал виски. Голова ныла с самого утра. Сказывалось напряжение последней недели непрекращающихся боев.

– Я тут оперативные сводки смотрел. Флот Колоний начал штурм Линии Хаммера. Юнона, Везувий и Новая Земля атакованы.

Комбат вдруг насторожился, стряхивая дрему. В объеме одного из экранов появился условный сигнал активизации канала гиперсферных частот, а секунду спустя пошла развертка данных.

– Пустое это все, – Дымов улегся на койку, заложив руки за голову. – Зачем штурмовать морально и технически устаревший оборонительный рубеж? – спросил он. – Сам подумай, новые модели гиперпривода позволяют менять навигационные линии гиперсферы, не осуществляя промежуточные всплытия, так что Линия Хаммера давно утратила былое стратегическое значение.

– Да, но там полно техники, – напомнил Хорс. – Если бы я намеревался атаковать Солнечную систему, то позаботился бы о тылах. Чтобы в спину никто не ударил. Что молчишь, Глеб? Или скажешь, тебе все равно?

– Устал. Голова болит, – Дымов отвернулся к стене.

– А я тебе говорю – войне конец, – не унимался Алан.

Глеб ничего не ответил.

На панорамной сборке экранов тактической подсистемы было отчетливо видно, как солнце коснулось вершин горных пиков и быстро исчезло за ними. В считаные минуты наступили сумерки, глубокие тени легли на серый фон скал, лишь гладь морского залива, расположенного ниже, далеко в тылу позиций батальона, матово отсвечивала алыми красками скоротечного заката.

– По ГЧ[1] сообщили: к нам направлена эскадрилья «Валькирий», – произнес Перегудов.

– Это новые штурмовики что ли? – оживился Хорс.

– Они самые. Будут работать по седьмой батарее.

Глеб поворочался с боку на бок, потом сел и начал обуваться. Поспать все равно не дадут.

– Ты куда?

– Выйду воздухом подышу.

– Подождал бы. Сейчас штурмовики начнут работать. Сам знаешь, техника новая, в боях еще не проверена. Всякое бывает. Могут случайно и наши позиции зацепить.

– Два раза не умирать, – буркнул Дымов, натягивая куртку.

– Не нравишься ты мне в последнее время, – комбат осуждающее взглянул на Глеба. – Как будто смерти ищешь?

– Я сам себе не нравлюсь, – отрезал капитан, направляясь к выходу из бункера.

* * *

Лес кише́л сервами.

Под по́логом маскирующего поля ни на секунду не утихала «жизнь» механического муравейника. Тысячи автономных сервомеханизмов, не обращая внимания на человека, занимались неотложными делами, обеспечивая боеспособность батальона. Глеб остановился, мысленно отдав приказ на прямое подключение сканеров кибстека[2] к импланту.

Тьма мгновенно расступилась, теперь он мог отчетливо видеть энергоматрицы затаившихся под прикрытием маскирующего поля штурмовых носителей класса «Нибелунг–12NT». К одному из них как раз подполз тягач, доставивший подбитый сегодня днем «Фалангер» сто восьмидесятой серии, из состава штурмовой группы, пытавшейся подняться вверх по ущелью. Остальные машины так и остались там, погребенные под завалами обрушившихся в результате ураганного обстрела скальных пород. Уничтоженное серв-соединение возглавлял майор Игнатов, – его вытащить пока не сумели, а связь оборвалась пять часов назад. Фрайг его знает, жив он или нет? Возможно, что последняя передача данных велась уже не им, а модулем искусственного интеллекта серв-машины.

Глухая тоска острыми коготками царапнула грудь, норовя добраться до сердца. Царство машин в минуты глухой, неодолимой усталости вызывало подсознательное неприятие. Все казалось неправильным, зашедшим слишком далеко, – ведь три человека на батальон – это ничтожно мало.

«Рано или поздно наступит и наш черед, но, похоже, ничего не изменится с полным исчезновением людей».

Сплюнув, Глеб запретил себе думать о копошащихся вокруг механизмах.

Холодало рано, звезды в небе тускло мерцали, их призрачный свет искажался маскирующим полем, вокруг темной массой громоздились скалы, среди которых едва угадывались позиции батальона, зацепившегося за склон у подножия горного массива.

Некоторое время он машинально всматривался в небеса, но тщетно.

Заметить невооруженным взглядом звено современных штурмовиков попросту невозможно, да Глеб и не старался, – опустошенный, озлобленный, потерявший интерес к жизни, Дымов равнодушно созерцал окрестности. Вырезанные лазерами капониры пластались заплатками тьмы, хищные контуры серв-машин, притаившихся в глубине укрытий, казались потусторонними призраками, иней, испятнавший скалы сразу после заката, вызывающе белел, клочья маскировочной сети, разбросанные по краю свежей воронки, напоминали о трудном, но уже прожитом дне, два остова сгоревших «Хоплитов» темнели подле входа в узкий разлом ущелья, постоянно нашептывая: ты на прицеле, о тебе помнят…

Обстрел, прекратившийся час назад, мог возобновиться в любой момент.

Роуг – проклятое место. Отсюда не возвращаются. «Отправиться на Роуг» означало – умереть. Без вариантов. Уже не первый год на истерзанной планете шли затяжные бои. Гарнизон Флота Колоний удерживал стартопосадочные площадки в глубинах горной страны.

Двенадцать батарей противокосмической обороны, расположенные на господствующих высотах, не только затрудняли снабжение сил Альянса, но и успешно отбивали все наземные атаки.

По мнению Глеба в живых там давно никого не осталось. Только сервы. Ну, возможно, еще колониальные андроиды. Но даже это не могло объяснить несгибаемого упорства защитников планеты. К ним не поступало подкреплений, однако они держались, раз за разом отражая попытки штурма.

Дымов остановился у своего капонира. В черно-серой глубине укрытия притаился его «Фалангер» с бортовым номером «17».

Мимо, царапая металлом о камень, резво пронеслась группа штурмовых сервов. Промелькнув сумеречными тенями, они исчезли во мраке, направляясь в сторону ущелья.

Говорят – от судьбы не уйдешь. А что такое судьба?

Он усмехнулся внезапным мыслям, четко представив окружающую действительность. Армия кибермеханизмов, затаившаяся на склонах горного хребта, ждет приказа на очередной штурм. Они не ощущают обреченности, им неведомы чувства, разве что синтезированные сознания некоторых искусственных интеллектов испытывают эквивалент нервозности перед боем. Но они – случай особый. Синтетические личности, существующие на основе нейросетевых модулей некоторых «Одиночек», не в счет. Они не люди и не сервы. Нечто среднее, одинаково чуждое, как для человека, так и для кибернетических систем.

Тьма скалилась серыми тенями. Холод наступившей ночи медленно пронимал, даже через одежду.

Его личное, субъективное падение в пропасть усталого безразличия давно завершилось. Он достиг дна. Больше не осталось иллюзий, да и цель жизни потускнела, истерлась, словно подметка старой обуви.

Усмешка вновь тронула губы. Десять лет назад ему, как многим другим подросткам, бросили обглоданную кость надежды, обернутую в красивую упаковку пустых обещаний. Тогда казалось – нет ничего хуже, чем прозябание, а вербовочный пункт военно-космических сил, куда зазывала яркая реклама, казался вратами в иную жизнь.

Потом был учебный центр Юноны и полигоны Везувия.

Надежда умирала долго. Ее выдавливало постепенно, от боя к бою, от одной потери к другой. Лица друзей – тех, с кем он когда-то вместе покинул Солнечную систему, – призраками скользили во тьме. Никто из них не дожил до обещанных побед, никто не получил своего «райского уголка» на далеких планетах, да и не мог получить, потому что за спиной серв-соединений Альянса оставался лишь прах выжженной дотла земли.

Глеб сопротивлялся дольше других. Он прошел через все: познал и липкий удушливый страх, и неистовое, граничащее с помешательством, животное желание жить, а затем будни войны незаметно взяли свое, и на смену инстинкту самосохранения пришел губительный азарт. Познав глубины полного нейросенсорного контакта с кибернетической системой серв-машины, Дымов стал сдержан, холоден, логичен, но в его усталом взгляде теперь таилась искорка безумия. В часы и дни затишья между боями он впадал в глухую депрессию, жил ожиданием новой схватки, очередной возможности еще раз пройти по тонкой грани между жизнью и смертью, ощутить слияние рассудка с мощью кибернетического механизма, выстоять там, где не выдерживал металл…

Высоко в горах полыхнула серия разрывов.

Скалы вздрогнули. Изломанный контурами горных вершин горизонт подсветили зарницы, – пламя вспухло, ударило в облака, разметав их багряно-седые космы; судорогой прокатился грохот обвалов, затем штурмовики, атакующие под защитой фантом-генераторов, истратив ракетный боекомплект, огрызнулись плазмой. Над позициями седьмой батареи ПКО противника блеснула ослепительная цепь молний, расходящаяся веерами сотен ветвистых разрядов. С оглушительным треском ударили раскаты грома, а затем все стихло так же внезапно, как началось, лишь по подбрюшью свинцово-серых облаков, клубящихся над горными вершинами, скользили режущие нити лазеров, да огненными трассами отплевывались скорострельные зенитные орудия.

Из укрытия появилась широкоплечая фигура. Командир батальона взглянул в потемневшие небеса, словно рассчитывал увидеть там нечто большее, чем продемонстрировали ему мониторы боевого тактического комплекса, затем, заметив Дымова, подошел и негромко спросил:

– Видел, что новая техника вытворяет? Вышли из гиперсферы, подкрались, словно кошки, ни один сканер не пискнул.

Глеб кивнул. Машины действительно высококлассные. Жаль, что появились недавно и выпущены небольшой серией.

– Батарею они не уничтожили, – продолжил комбат. – Но потрепали конкретно.

– Поднимешь батальон?

Перегудов поморщился, неодобрительно посмотрел на Дымова, но все же ответил:

– Разведгруппа сервов уже выдвигается. Не знаю, Глеб, мы столько раз атаковали, что уже не осталось желания рисковать. Даже учитывая успешную атаку штурмовиков.

– Ну не век же нам на склонах торчать под обстрелом? – Дымову излишняя осторожность командира показалась неуместной. Атака «Валькирий» давала неплохой шанс закрепиться выше по склону. Сложный рельеф горной местности позволял серв-машинам подобраться достаточно близко к системе укреплений противника, находясь при этом вне секторов обстрела соседних батарей тяжелых противокосмических орудий. Главное, чтобы седьмая молчала.

– Послушай, Глеб, не лезь сегодня в пекло, – нарушил его размышления комбат. – Нас всего трое осталось. Пусть «Одиночки» начинают штурм.

– А мы? Отсидимся в бункере?

– Мы будем в рубках своих машин. Но не возглавим атаку.

– Это приказ?

– Глеб, не заносись! – Перегудов гневно взглянул на него. – Знаешь ведь, что официально отдать такой приказ я не могу.

Дымов кивнул. Говорить лишнего не хотелось. В рубку. А там посмотрим…

– Я пошел, – Глеб направился к укреплению, где хранилась боевая экипировка.

Риск предстоящей атаки все же вызвал некоторый подъем сил, легкую нервозность. Опыт боев подсказывал, – если наверху, среди атакованных «Валькириями» позиций батареи ПКО, уцелел хотя бы один генератор плазмы – батальону придется туго. За последние годы системы плазменных вооружений превратились в грозную силу. Пример тому – атака штурмовиков. Двигаясь на малых высотах, они ракетным ударом взломали защитные диэлектрические слои, изолирующие бункерную зону противника, а затем сбросили сгустки временно стабилизированной плазмы, спровоцировав возникновение шквала из тысяч мощнейших электрических разрядов, которые человек исстари привык обозначать термином «молния».

В идеале комбинированный ракетно-плазменный удар должен был полностью разрушить или привести в состояние временной негодности до девяноста процентов систем противника, но как произошло на самом деле, насколько глубоко проникли разряды в недра бункерных зон, покажет только разведка боем.

Глеб подошел к нише с бронескафандром, приложил личный кодон к окошку сканера, и сервоприводная оболочка, считав полномочия пилота, пришла в движение, открывая доступ. Машинальным, отработанным до автоматизма движением Дымов развернулся, сделал шаг назад, ощутив мышцами спины упругое сопротивление внутреннего термоизолирующего и амортизирующего слоя боевой экипировки.

Внешний мир тут же померк, осталось лишь ощущение вибрирующей дрожи от работы сервомоторов, сдвигающих на место бронепластины, затем включились электромагнитные замки, сухо щелкнула дублирующая механика, сотни датчиков плотнее прижались к телу, и ощущения внезапно трансформировались, – это приемопередающий комплекс импланта установил прямой нейронный контакт с подсистемами бронескафандра.

Дымчатое проекционное забрало шлема разделилось на несколько оперативных окон, куда начала поступать информация от БСК «Аметист».

Границы восприятия резко раздвинулись, теперь Глеб видел не только предметы, но и энергетические сигнатуры, поддающиеся обнаружению при помощи встроенных в скафандр сканеров.

Загрузка командного интерфейса завершилась. Нервозность исчезла. На фоне ледяного спокойствия непроизвольная мышечная дрожь пробегала жаркими волнами, мощь сервоусилителей боевой брони особенным образом воздействовала на разум, меняя мировоззрение. Глеб повернулся и окинул взглядом позиции батальона, предвкушая еще одно перерождение рассудка при его полном слиянии с подсистемами «Фалангера».

Тем временем механический муравейник, разворошенный поступившими командами, пришел в целенаправленное движение, но Глеб уже не обращал внимания на всякую мелочь, почтительно уступающую дорогу человеку в бронескафандре.

Четверть часа назад он лежал на жесткой койке, отвернувшись к шероховатой стене бункера, безучастный к происходящему, но сейчас Дымова словно подменили. Им овладело предчувствие близкого боя. Что бы там ни говорили военные медики, но адреналиновый голод тут ни при чем. Он – лишь бледная тень той зависимости, что развивается в результате прямого нейросенсорного контакта между человеком и искусственным интеллектом серв-машины.

Существует грань, шагнув за которую вернуться назад уже невозможно.

Для каждого пилота она своя, сугубо личная. Многие погибают в кресле пилотажного ложемента, не в силах вернуться обратно, в серый, унылый мир, где практически не осталось ничего живого, где любой серв, случайно зацепив тебя, способен ненароком искалечить… Человек, познавший ритмику техногенного боя, уже не видит в реальности ничего более яркого, слепящего, стремительного, ведь любое ощущение – лишь тень прожитого там, за чертой.

Существует мнение, что пилоты серв-машин – кровожадные отморозки.

Чушь. Глеб не убил ни одного человека. Люди попросту не встречались ему на полях сражений, где сходились в схватке тысячи сервомеханизмов[3]. Война еще до его рождения ушла за грань, сожрав практически все человечество, но боевые машины, призванные заменить своих погибших создателей, продолжили противостояние, придав ему новый, уже запредельный для живых существ импульс.

Дымов относился к особому поколению, рожденному в период войны, – он, как и миллионы сверстников, вырос в полностью автоматизированном мире, с первыми осознанными впечатлениями впитал сокровенную суть понятия «техносфера», чаще общаясь с искусственными интеллектами, нежели с людьми.

Ему с детства внушали: «для избранных смерти нет». Какой смысл страшиться неизбежного, ведь человеческое тело несовершенно, оно, рано или поздно, стареет, изнашивается и погибает в силу естественных причин. Есть лишь один способ изменить установленный природой порядок вещей – доказать, что ты лучший, первый среди равных. Шагнуть за предел человеческих возможностей, соединив рассудок с искусственным интеллектом боевой машины, – сражаться, ничего не опасаясь, ведь разум пилота не умирает, – после гибели тела он продолжает жить в нейросетевых модулях «Одиночки».

Глеб верил постулатам этой новой религии. Десятки его боевых товарищей оживали там, в иной реальности. Извращенная, порожденная войной психология, невозможная для человека, родившегося и выросшего в обычных условиях, стала для Дымова новым смыслом жизни.

«Бытие определяет сознание». Древняя истина нашла еще одно подтверждение. Глеб вырос среди машин, человеческие радости и горести бледными тенями прошли мимо, и только в бою, на пике возможностей рассудка, он ощущал себя хозяином собственной судьбы.

Он умел различать искусственные интеллекты «Одиночек», безошибочно классифицировать их, откровенно пренебрегая эрзац-сознаниями, четко понимая, в каких нейросетях сохранилась матрица рассудка настоящего человека, а в каких она – лишь заводская запись.

Он бессмысленно страдал между боями, не понимая ни себя, ни других, часто не находил общего языка с Перегудовым и Хорсом. Они были старше, помнили довоенный мир, их страшила смерть и волновали события, связанные с ее неизбежным приходом.

Дымова не заботила судьба Земли. За десять лет непрекращающихся боев он растерял большинство идеалов, похоронил прежние мечты и надежды, но не обрел новых.

У него развилась жесточайшая психологическая зависимость, а мир вне прямого нейросенсорного контакта с кибернетической системой казался невыносимым, замедленным, бесцветным. Хотелось туда, в иное измерение, но уже навсегда.

Текущая боевая задача манила. В ней, как никогда прежде, ощущался предельный риск.

* * *

В капонире царила антрацитовая тьма.

Глеб пересек границу маскирующего поля, и обстановка вдруг резко изменилась: из мрака проступили контуры боевого сервомеханизма, источающие ощущение воистину неукротимой мощи. Для пилота исполинский механизм значил намного больше, чем боевой друг или живое, близкое по духу существо. Восприятие титанической силы смягчалось неразрывными узами глубоких психологических взаимосвязей между человеком и кибернетической системой искусственного интеллекта. Их духовное тождество зачастую принимало самые невероятные, необратимые формы, классифицируемые психологами как тяжелейшие виды зависимостей, но страдали ими не только люди. «Одиночки» перенимали от своих пилотов не просто бесценный опыт нестандартного человеческого мышления – они формировали в искусственных нейросетях копии человеческого рассудка, и здесь речь уже идет о двустороннем воздействии. Прямой нейросенсорный контакт необратимо менял и человека, и искусственный интеллект машины.