Отпусти меня

— Ты окончательно спятила, Нани?

— Я просто счастлива, — невинно сообщила Нанежа. — И хотела поделиться радостью с тобой. Ой… хотя вот именно тебе за меня порадоваться не удастся.

— Что между вами происходит? — спросил Лесь, тревожно переводя взгляд с одной на другую. — Откуда эта ненависть?

— Все хорошо, — сказала Надишь, ощущая, как ее сердце оплетают ядовитые побеги. — Мы почти дружим. Видишь, она даже радостью пыталась со мной поделиться.

В пятницу, пройдя в течение недели электрокардиографию, флюорографию, рентгенографию и оставив самое противное напоследок, Надишь отправилась на гинекологический осмотр. Гинекологом была полноватая ровеннская женщина в очках. Учитывая, что за все время заполнения амбулаторной карты в лицо Надишь она ни разу не взглянула, есть вероятность, что пациентки запечатлевались в ее памяти в весьма непристойном виде.

— Половую жизнь ведешь? — делая записи, буднично осведомилась гинеколог.

— Уже нет, — ответила Надишь.

— Какие лекарства принимаешь?

— Только противозачаточные таблетки.

— Надеешься? — уточнила гинеколог тем же нейтральным тоном.

Надишь впала в такую растерянность, что не нашлась с ответом. А ведь действительно, зачем она продолжает каждый вечер глотать по таблетке, хотя в контрацепции уже давно нет необходимости? В любом случае, последний блистер из тех трех, что Ясень вручил ей в октябре, был на исходе.

— Иди на кресло.

Многочисленные применения органа по прямому назначению так и не избавили Надишь от дискомфорта и болезненности при введении гинекологического зеркала, и она была рада до смерти, когда экзекуция закончилась и она смогла натянуть на себя одежду, возвращая себе уверенность вместе с трусами. Внезапно на нее снизошло озарение, которому следовало бы снизойти ранее.

— У меня осталось совсем мало таблеток. Вы не могли бы выписать мне рецепт на… скажем, еще полгода?

Приобретение лекарств в Кшаане проходило по усложненной схеме. Практически на все требовался рецепт, по которому пациент получал ровно такое количество таблеток или мази, какое было назначено врачом.

Гинеколог оторвалась от амбулаторной карты и впервые посмотрела ей в лицо.

— Так сильно надеешься? — спросила она.

Выходные Надишь провела в постели, перечитывая старые учебники и не поднимаясь даже для того, чтобы поесть. Она чувствовала себя совершенно изнуренной, самым несчастным человеком на свете. Против воли она постоянно прислушивалась — не появятся ли Ками или Джамал. Никто не пришел. Странно, но после всех этих лет она впервые испытывала от одиночества отчетливый дискомфорт.

Глава 8

— Как прошли выходные? — злобно осведомилась Надишь в понедельник, стоило им с Ясенем оказаться наедине в перевязочной. До приема оставалось десять минут. Сидя за маленьким столиком, она быстро сворачивала куски марли, пополняя истощившиеся запасы марлевых шариков.

— Довольно уныло, но спасибо, что спросила, — бросил Ясень, продолжая перебирать коробки в шкафу с лекарствами.

— Как так? — наигранно удивилась Надишь. — Неужто Нанежа не развлекла?

— А у меня отношения с Нанежей? — спросил Ясень из-за дверцы шкафа.

— А ты думаешь, что нет?

— Я думаю, что нет.

— Действительно, разве это отношения… — оскалилась Надишь. — Зачем тебе эти избыточные привязанности? Потрахушек достаточно.

Ясень выхватил одну из коробок и бросил ее Надишь. Надишь поймала ее автоматически.

— Вот у этой пачки срок годности истекает через два дня, — сердито уведомил он. — А она все еще здесь. Ты бы лучше сосредоточилась на своих должностных обязанностях, а не на лихорадочных образах своего больного воображения.

Нижняя губа у Надишь задрожала от несправедливой обиды.

— Я знала об этой коробке и убрала бы ее через два дня. Ты не можешь отчитывать меня за промах, который я еще даже не допустила!

— Это ты мне говоришь? — Ясень осаднил ее колючим взглядом. — Нади, я устал от твоих бредовых нападок. Перестань скрещивать меня с Нанежей и прочим персоналом. Я вообще не склонен к случайным связям. Я так часто прикасаюсь к посторонним людям на работе, что вне работы мне этого делать совершенно не хочется.

— Ха, — хмыкнула Надишь.

— Ты можешь мне не поверить, но у меня было немного женщин, — приглушил голос Ясень. — И каждую из них я любил. По крайней мере какое-то время.

— Да, я тебе не верю.

— Почему?

— Потому что ты лживый, злой, омерзительный человек, которого я глубоко ненавижу!

Ясень снял очки и устало потер лоб.

— Я уже вообще не знаю, как мне с тобой разговаривать…

— А не знаешь — так молчи, — огрызнулась Надишь и мстительно добавила: — В чем проблема-то?

Вечером, вернувшись домой, она обнаружила под дверью записку от Джамала. Он собирался завтра забрать ее с работы. Что ж, хоть что-то хорошее после этого ужасного дня.

***

Надишь разозлила Ясеня и сделала это очень хорошо. Заряда хватило надолго, и бедная стажерка, приставленная к ним во вторник, хлебнула страданий. В оправдание Ясеня, стажерка действительно демонстрировала редкое отсутствие сообразительности, и даже Надишь уже чувствовала себя весьма заведенной, по кругу объясняя очевидные вещи.

Вот сейчас стажерка в очередной раз воткнула иглу в руку перепуганного пациента. Игла вошла в вену, наискосок прошла сквозь нее и вышла с другой стороны. Кровь из поврежденного сосуда хлынула под кожу. Эти синяки будут сходить долго.

Ясень закатил глаза и издал мученический стон.

— Сил моих нет смотреть на это! Что за издевательство над людьми!

Согнав стажерку, он протер руку пациента спиртом и сделал инъекцию самостоятельно. Во время процедуры пациент сверлил стажерку злобным, обиженным взглядом.

Ясень сопроводил пациента на выход и тщательно запер за ним дверь. Затем сбросил халат и начал расстегивать на себе рубашку. Стажерка уставилась на него с ужасом, Надишь — ошарашенно. Швырнув рубашку на спинку стула, Ясень сел на кушетку для пациентов, обернул предплечье салфеткой и самостоятельно затянул на себе жгут.

— Объясняю в последний раз… натягиваешь кожу… иглу держишь срезом вверх… продвигаешь вдоль вены… — перечислял он, яростно сжимая кулак. — Вводишь иглу не больше чем наполовину… не надо ее всю туда запихивать! Нади, дай ей шприц и ампулу с физраствором… Смотри у меня, если опять облажаешься, вышвырну тебя из больницы без права на возвращение!

Сжимая в дрожащей руке шприц и ампулу, стажерка робко подступила к нему.

— И давай без истерики, — уже спокойнее бросил Ясень. — У меня идеальные вены.

Действительно, сквозь его тонкую светлую кожу они просвечивали так, словно были нарисованы синим фломастером. Стажерка приступила, отчаянно шмыгая носом. Наблюдая за ней, Надишь слышала, как ее собственные нервы звенят от напряжения.

По завершении идеально выполненной инъекции Надишь обессиленно рухнула за стол. «Сумасшедший дом, — отчаянно подумала она. — Хуже некуда».

Она ошибалась.

***

— Коза? — медленно повторил Ясень и снова посмотрел на козу, лежащую в грязной облупленной тележке посреди чистейшего хирургического кабинета. Ни коза, ни тележка никуда не исчезли. — Кто вообще позволил войти в отделение с козой?

В дверь хирургического кабинета просунулась взъерошенная черноволосая голова кшаанского санитара.

— Он так просил, так молил, аж плакал. Нога, говорит, у козы поломалась.

— Пошел к черту, сердобольный, — Ясень скрипнул зубами.

Голова санитара скрылась.

— Я не ветеринар, — обратился Ясень к низенькому старику, стоящему возле тележки. — Я людей лечу, не животных.

— Где ж я возьму ветеринара? А она — вот, страдает, — прошамкал старик, снял кепку и заплакал. У него на лице были такие глубокие морщины, что слезы терялись в них, как в лабиринте, в какой-то момент растекаясь полностью.

В его словах была правда. С ветеринарами в Кшаане было еще хуже, чем с врачами. В восьмом часу вечера найти хоть одного из них едва ли представлялось возможным.

Ясень растерянно оглянулся на Надишь. Нечасто она видела на его лице это выражение.

— Я с ума сойду, — сказал он по-ровеннски.

— Мы давно уже все съехали, — отозвалась Надишь ровным тоном.

Ясень снова бросил взгляд на козу. Сломанная нога была укреплена с помощью палки — что хорошо. Палка к ноге была примотана в несколько слоев невероятно грязной тряпкой, сквозь которую сочилась кровь — что очень плохо. Лежа на боку, коза похрипывала и часто дышала от боли, и ее обращенный в потолок глаз с прямоугольным зрачком выражал невыносимое страдание. Ясень присел возле козы на корточки, заглянул в глаз и сказал:

— Ладно, дед, у меня на этот вечер остались только протоколы. Видать, судьба мне спасать твою козу. Но даже не надейся, что я пущу ее в операционную.

— Пойду подготовлю кушетку в перевязочной, — сказала Надишь.

— Постели клеенку и простыню. А лучше две клеенки, — потребовал Ясень и сам себе поразился: — Коза в перевязочной… До чего я дошел… Дед, расскажи, что случилось?

Старик скорбно свел брови.

— Чужая собака забежала в сарай и давай лаять… А Пушиночка напугалась, побежала, прыгнула через забор, да и сломала ножку…

— Пушиночка, — эхом повторил Ясень. — А не скажешь, дед, Пушиночка на сколько килограммов потянет?

Старик оценивающе прищурился.

— Да кило двадцать на вид. Она у меня еще маленькая.

— Нет, на вид не пойдет. Мне нужен точный вес. Возьми-ка ты ее осторожно на руки… меня она напугается… и становись с ней на весы.

Надишь вернулась из перевязочной. Они взвесили деда с козой, потом, уложив козу на кушетку в перевязочной, взвесили деда без козы. Путем простейших арифметических вычислений вес козы был определен в 19 килограммов 800 граммов.

— Глаз-алмаз, дед, — похвалил Ясень и сосредоточился на пациентке.

Сквозь тряпку отлично прощупывался прорвавший кожу острый обломок кости. Рана все еще кровоточила, но слабо. Однако при любой попытке размотать тряпку коза начинала дергаться, хрипеть и даже норовила цапнуть Ясеня.

— Ну ты и коза! — отдернув руку, осудил козу Ясень.

— Она обычно хорошо себя ведет, — расстроился старик. — Она просто испугалась.

— Дед, иди-ка посиди в коридорчике. Не путайся под ногами, — приказал Ясень.

Дед, комкая в руках кепку, потащился к выходу.

— Мы вообще сможем что-то для нее сделать? — спросила Надишь по-ровеннски.

— С медикаментами проблем не возникнет: многие человеческие лекарства подходят для животных… Одна проблема: я не знаю дозировки. Так что общий наркоз ей давать я не решусь. А вот седация необходима, иначе она не даст нам что-либо сделать. Давай сначала попробуем аминазин 2 миллиграмма на килограмм веса внутримышечно. Не хватит — добавим, — решил Ясень. — Что смотришь? Коли.

— Куда ее колоть? — растерялась Надишь, испуганно оглядывая козу. Коза была премилая: округлые рожки, белая полоса вдоль морды, рыжевато-коричневая шерстка. Но сейчас она была в таком жалком состоянии, что смотреть больно.

— В ляжку.

— Но там же шерсть…

— Помажь шерсть спиртом. Что ты за медсестра такая, что не можешь сделать заурядную внутримышечную инъекцию обыкновенной козе?

— Перестань издеваться надо мной, — нахмурилась Надишь.

— Я не издеваюсь. Я возмущаюсь.

Надишь так и не научилась определять, когда он серьезен, а когда шутит.

Аминазин привел козу в подходящее для медицинских манипуляций состояние. Она стала вялой и сонной и едва реагировала на прикосновения, но Ясень все равно примотал ее бинтами к кушетке, исключая рывки и подергивания во время операции. Размотав тряпку, они аккуратно состригли шерсть на пораженном участке, попутно обкалывая ногу новокаином. Ясень омыл рану антисептиком и сделал надрез, раскрывая кожу и мышцы. Перелом оказался оскольчатым. Ясень тщательно сопоставил костные отломки, ввел козе антибиотик, зафиксировал кость с помощью винтов и пластины, а затем зашил рану. Надишь подготовила гипсовую повязку.

— Повязка должна чуть выступать за копыто, — проинструктировал Ясень. — Тогда коза сможет опираться на нее при ходьбе, — он протянул руку и погладил козу по длинной морде. — Ну-ну, Пушиночка, все самое страшное позади.

Когда гипс подсох и затвердел, Ясень застелил тележку простыней, переложил туда полусонную козу, укрыл ее второй простыней и вручил деду. Игнорируя слезливые выражения благодарности, он объяснил, как колоть козе антибиотики, убедился, что дед все понял, вручил ему шприцы и ампулы, поручил явиться через несколько дней за дальнейшими инструкциями и выставил вместе с козой вон.