скачать книгу бесплатно
– Да он же как вы!
– Ян Николаевич, вы ей писали? Вы отправляли ей письма в Бейрут?
– Я отправлял ей обертки конфет. Или рецепты окрошки без кваса, ромовой бабы и тыквенной каши.
Он рассмеялся и тут же замолк. Я уже знал, что он снова «ушел». С ним так случалось, когда вспоминал. Только что был тут, мы пили наш чай, ели печенье и он отвечал – а через долю секунды он словно бы… словно бы вдруг исчезал: нет, не вообще, но отсюда, из этой гостиной, из времени этого мира. Может, он с кем-нибудь там говорил, с кем-нибудь там ел печенье и пил свой «особенный» чай. Так что я ждал, как обычно, готовясь услышать что-то такое, что мне будет близко, будет полезно, наверно, услышать. Только он сам вдруг спросил меня тут:
– Вы не расскажете мне, почему вы расстались? Я никогда ему не говорил. Все, что он знал от меня, уместилось бы в клюве у крошечной птички. Я был один, это правда, и я не скрывал, но ничего про нее и про нас…
– Потому что она так решила.
– Вам бы стоило, знаете, тоже…
Он сглотнул, подбирая слова. Я смотрел на него, не мигая.
– Мне бы стоило?
– Тоже решать. И почаще. Прошу вас, почаще!
Он едва ли не вскрикнул. Я встал. Подошел энергично к балкону. Мне хотелось ему показать… уж не знаю, что именно… силу? Нежелание слушать мораль? Я не думал его обижать. Но играть эту жуткую роль, хорошо мне знакомую с детства, – роль послушного тихого сына, вечно ждущего папиных слов, его взгляда, улыбки, неловких хлопков, – ну, не мог я, не мог!
– Потому что вы вовсе не тот… Вы не тот, кого многие видят. Или, может, напротив, – не видят. Вы мне нравитесь. Правда, поверьте… Я хотел бы сказать вам, что это пройдет, что вы встретите ту, кто вас верно поймет… Но боюсь, не пройдет. И боюсь, что вы станете… станете им: не таким, кем могли бы, а кем-то другим… Неприятным. И старым. И злым. И несчастным. И вечно усталым… Не хочу, чтоб вы были таким! Напишите о том, что считаете важным. Напишите в письме. И отправьте его… Я, вы знаете, ей отправлял фотографии луж и мостов, и улыбчивых псов, и старинных домов. Я отправлял ей конверт за конвертом. Жаль, что не мог запечатать свой голос или какой-нибудь радостный запах. Мне так хотелось отправить ей время… Я бы его ей связал, как журнал, только не лентой, а чем-нибудь крепким… Чтобы не выронить, не потерять… Я был уверен, что скоро вернусь. Нина писала мне: «Жду не дождусь».
– Что же случилось?
– Случилась война.
– А Нина? Она…
Я боялся сказать «умерла». Я все так же стоял у балкона. Небо стало кроваво-зеленым. А ведь это немыслимо, да? С подоконника спрыгнула кошка и взглянула на нас свысока. Вот бы стать кем-то вроде нее. У меня вдруг вспотела спина. – Нина стала моим амулетом.
Из письма
Я все тот же приветливый парень. Ты смеешься теперь надо мной? Ты права, я, конечно, другой. Но и ты ведь, наверно, другая? Мне, ты знаешь, порой даже кажется, что другая «ты» так не похожа на ту – на мою, на вчерашнюю «ты», что она мне совсем не понравится. Но какая, в конце концов, разница? Я пишу ведь не «ей», а тебе. Ты, наверное, скажешь, я вру? Ну, когда, как сейчас, говорю, что не тот, что теперь я другой? Потому что все так же живу в неприглядной какой-то норе, глубоко под землей, вдалеке ото всех. Только это не так! Тут красиво, тепло и не так уж темно. Тут уютно и пахнет тобой. Пахнет сливами, летом, травой. На полу – марокканский ковер. На столе – невысокий стакан. Я налил в него сок для тебя. Хочешь выпить его хоть сейчас?
За последние несколько лет я принес сюда уйму вещей. Эти вещи мне прежде не нравились. И увидев их, ты удивишься. Понимаешь ли, я изменился. Стал терпимей к вещам и к себе. Ты могла бы меня вдруг спросить: «Отчего же я так изменился?» Я бы вырвал тетрадный листок и составил внушительный список. Там бы был, например, нектарин, а еще, может быть, маракуйя. Я включил бы в него акварель на меду и, пожалуй, миндальное мыло. Я стараюсь казаться счастливым. Ты бы это во мне оценила? Я надеюсь. Надеюсь, что да. И еще я надеюсь на то, что и ты бы была тут счастливой, потому что мой мир очень многим обязан тебе… Мне, наверно, пришлось измениться, чтобы это однажды понять. Так случилось, что я подружился с одним стариком. Он живет по соседству со мной. Раньше плавал повсюду на судне. Про?жил даже неделю в Бейруте. Рассказал мне про чай и сорбет. Он, ты знаешь, и вправду чудесный. Мы с ним как-то молчали вдвоем. Было, в общем, понятно, о чем. А потом я все слушал его. Я внимательно слушал, и, знаешь ли, что? Я как будто бы впитывал жизнь. Это было прекрасней всего. Это стало причиной того, почему я отправлю письмо.
Падение
Тем летом я лежала на земле, в уютной маленькой проплешине, оставленной толчками детских ног. В шесть лет мне нравилось качаться на качелях ничуть не меньше, чем играть в футбол. И я качалась, а потом, задумавшись о том, как было бы чудесно вдруг взять и полететь, упала на спину и замерла. А надо мной туда-сюда со свистом проносилась деревянная дощечка, служившая сиденьем. Мне было больно, но не страшно. Скорее, стыдно и не ясно, что делать дальше: подниматься? Да мне же голову снесет, едва я попытаюсь это сделать!
Спустя минуту или две я все еще лежала на спине и размышляла о своей судьбе: о том, как сумерки накроют город и все уйдут с площадки по домам, а я останусь тут. Хотя к тому моменту качели остановятся, я не уйду, я так решила. Ну, почти. Я представляла бабушку, которая отправится на поиски, когда узнает, что мой брат в который раз меня оставил. Я представляла страх в его глазах (какое сладостное чувство!), когда мой дедушка, нахмурив брови, покраснев, откашлявшись, объявит очень строго, пожалуй, даже грубо, но вместе с тем уныло, уныло и печально, а также, хорошо бы, чтобы хрипло и, может, ну, немного обреченно, что он отныне в нем разочарован. Я представляла, как мой брат побагровеет, как будет отпираться, невнятно и нелепо бормотать, что это я решила с ними в рощу не ходить, что он не виноват. Я представляла жизнь, в которой буду наблюдать за всеми, как маленькая мошка. Она сидит на подоконнике и слушает, и смотрит, и вздыхает. Потом она взлетает – и незаметно исчезает в голубоватой дымке за окном. Никто не думает о мошке – только я. Я думала о ней, когда лежала в ямке на земле. Мне было шесть, и я завидовала мошке.
А в небе тихо открывались окна, и толпы кузнецов готовились начать концерт. Сегодня, как всегда, они играли только для меня. Сначала вкрадчиво и нежно, как если бы меня будила мама. Потом чуть громче. И еще чуть-чуть. Настойчивей и выше, быстрей-быстрей-быстрей, как будто сотни машинисток печатали на стареньких машинках письма. Я слушала, как мчатся звуки, похожие на щепки, которые трещат в оранжевом костре. И думала о том, что мухи, к сожалению, совсем не музыкальны: жужжат, как провода, нависшие над узкой и прямой дорогой, которой мы идем домой, когда внезапно портится погода. Однажды я увидела лохматую собаку, которая сидела на пригорке и всматривалась вдаль, а с неба падали ажурные снежинки и мягко приземлялись на нежный черный нос. Наверное, она ждала кого-то. Тогда и я пристроилась с ней рядом и тоже стала ждать. Никто не приходил. Я рассказала ей немного о себе, о том, что мой любимый цвет – небесно-синий, а буква – М, а цифра – два, что я люблю клубнику и не люблю разваренный картофель, что я, как и она, умею плавать по-собачьи, что не боюсь грозы, что вечером раскачиваю зуб, который скоро должен выпасть, что обожаю просыпаться рано утром, когда все в доме крепко спят, и целый час играть в игрушки, которые хранятся в большом облезлом чемодане под кроватью, что не умею рисовать носы и собирать съедобные грибы, и что меня еще никто и никогда не звал с собою на рыбалку, а мне бы так хотелось… Собака слушала, как падают снежинки. Подхваченные ветром, мои слова кружились вместе с ними и оседали на ее ресничках, на лапах, на ушах и на спине. И я решила, что пушистая собака умеет слушать как никто другой, и что мне крупно повезло, что именно она, а не какая-нибудь кошка, хомяк, мальчишка или крыса, узнала про меня в такой заснеженный момент.
Однако если бы собака, а не я, пришла тем летним вечером домой, ее скорей всего бы не пустили. Не думаю, что бабушка и дедушка ей бы позволили остаться и спать в моей кровати. Хотя, наверное, ее бы пожалели, погладили по голове и дали ломтик колбасы. А после ей сказали бы: «Иди. Иди к себе домой, собака». И, потоптавшись у порога, в конце концов собака бы ушла. Она вернулась бы во двор и села у качелей, с которых я упала, когда задумалась… когда задумалась о том, как было бы чудесно вдруг взять и полететь. Точь-в-точь как птица, а не глупенькая мошка.
Недавно я вскарабкалась на вышку, стоящую поблизости, в другом конце двора. Оттуда мне открылся вид, который свел меня с ума: десятилетние мальчишки – а я-то их считала слишком важными, раздутыми от гордости, далекими, серьезными, большими – носились взад-вперед, как муравьи, и только поднимали тучи пыли; они играли в прятки, и я бы с легкостью могла раскрыть убежище любого. Тогда я поднялась ужасно высоко. Наверное, как божество. Или ворона. Я доставала кончиками пальцев до листьев на верхушке дерева. Я знала, что лежит на крыше гаража (разбитое стекло, какое-то тряпье и ржавое ведро). Я даже видела полоску океана… Конечно, это был не океан, но мне хотелось думать по-другому. Мне нравилось считать, что я живу у берега и волны шепчут мне «Отбой!», а может быть, «Постой!», или «Не стой!», или «Покой». А если бы я превратилась в чайку, то поняла бы, что им надо, или не им, а только мне.
У чаек круглые глаза, похожие на шляпки черных гвоздиков, которые вбивает в стену дед. И смотрят чайки так, как будто знают твой секрет. А что им может быть известно обо мне? Не знаю… Я же ведь не чайка. Но я могла бы ею стать. Не зря мой взгляд зовут тяжелым. А в теле и с душою чайки мне больше так никто не скажет. Кому придет на ум всю жизнь ругать за взгляд летящую над океаном чайку?
Отправиться туда, где из большой трубы клубятся облака, и затеряться в них на полчаса, перелететь через овраг и сделать несколько кругов над желтым полем, где прошлой осенью мы встретили ежа, – я загибала пальцы, считая, сколько славных дел могла бы совершить в обличье белой чайки: сидеть на ветках облепихи допоздна, рыбачить целый день, без лодки и без удочки, и даже без наживки, качаться на волна?х, как будто на качелях, с которых я упала, и не бояться высоты.
Качели между тем давно остановились. Питаться рыбой без конца… Забыть навеки про футбол… А в нижнем ящике стола лежали три карандаша: сиреневый, зеленый и бледно-голубой. Никто пока о них не знал – и хорошо бы не узнал: мне так хотелось их испробовать самой. Сиреневые волосы рисую только я. У чаек нет волос. И нет карандашей… Пора уже решать. Я знаю. Знаю. Я почти.
– Качели не твои! Нельзя вот так лежать. А ну вставай!
Высокий, белобрысый, с крапивными укусами на бледных, как лапша, разваренных ногах, он обращался не ко мне, а к девочке, которая лежала на земле и думала о том, как посуровее ответить.
– Нельзя чесать укусы. Качайся сколько влезет, дурень.
Александра Геворкян
Родилась в 2002 году в Москве, окончила Лицей НИУ «ВШЭ», студентка 3-го курса Литературного института имени Горького. Писать начала с пяти лет, в четвертом классе заняла первое место по Центральному федеральному округу во Всероссийском литературном детском конкурсе «Планета Чуковского».
Чудо без перьев
Глава 1. Тети-Наташин племянник кузена сына свояченицы брата деда
Валик редко запоминал свои сны. Но этот почему-то отпечатался в памяти во всех подробностях, как будто это не сон, а воспоминание. Хотя, будь это воспоминанием, Валик бы точно знал, с кем именно говорил.
Ему приснилось крылатое существо. Лица Валик не видел, потому что тот стоял к нему спиной, сверкая блестящими белыми перьями. Голос у существа был или высокий мужской, или низкий женский, не определишь. Да и вряд ли оно хотело быть узнанным, иначе повернулось бы лицом.
– Почему ты не любишь отсюда уходить? – спросило существо, будто сны Валика были конкретным местом. – Ведь в твоем мире и так полно красок.
В последнее время Валику часто снились цвета. Сюжеты таких снов он не разбирал, но каждое утро, просыпаясь, он ровно на две секунды становился абсолютно счастливым. До тех пор, пока не осознавал, что больше не спит.
– Дело не в красках, – ответил Валик. – Когда я сплю, мне кажется, что я не один. Но потом я просыпаюсь.
– И из-за этого ты несчастлив?
Валик пожал плечами:
– Никто не радуется тому, что я проснулся.
В этот момент он проснулся и, как ни старался, в сон вернуться не смог. Наутро, естественно, ничего не случилось: Хагрид не пришел сказать ему, что он волшебник, Гэндальф не забрал с собой в эпический поход, зато пришла мама – сказать, что он опаздывает в школу.
Весь первый урок Валик разглядывал свой класс так, будто видит его впервые, оценивая одноклассников: кто из них мог бы сойти за тех, кого забирают в школу волшебников? В каждом нет-нет да нашлось что-то примечательное. А Валик был… ну… просто Валик. В наши дни легко быть не как все. Для этого нужно просто не пытаться быть особенным.
У Валика были светлые, естественного цвета волосы, серые, без цветных линз, глаза на узком угловатом лице. Он носил единообразные темные водолазки и объемные худи, не вел блог или канал в «Тик-токе», тихо сидел в «Вк» и потреблял из ленты бесполезную информацию. Когда некоторые его одноклассники громко трепались о самоубийстве, закатывал глаза: можно подумать, если их жизнь никому не нужна, кому-то будет дело до их смерти. В ней же, как и в жизни, тоже должен быть смысл. В отличие от своих одноклассников, Валик это понимал и не скулил – его смерть уж точно была бы бессмысленной. От нее никому не станет ни холодно, ни жарко.
Друзей у Валика не было, и вряд ли это было сознательным решением. Он и сам толком не понимал, как так вышло, просто… ну… не сложилось. Бывает. Куча людей не имеют ни одного друга и все равно справляются как-то со своей жизнью. У Валика было кого попросить скинуть домашку или предупредить об опоздании, так что и на том спасибо.
Долго с кем-то разговаривать он не умел, темы быстро иссякали, и он пялился в экран телефона, не зная, что еще может сказать. Что было у него в жизни, чего не было у других? Школа, уроки – это есть у всех, и говорить об этом скучно, да и не особо хочется. Хобби? Лента у всех своя, на кидании мемов далеко не уедешь. У него была целая коллекция диалогов, состоящая только из обмена мемами и картинками. В реальной жизни эти люди с Валиком даже не здоровались, а он был не из тех, кто берет на себя инициативу. Поэтому у него и не было друзей: вероятно, в глазах окружающих он страшно скучный. Если бы к ним в школу пришел Хагрид, он бы, наверное, подумал, что ошибся адресом: какие из них волшебники? Из Валика точно никакой.
Дома он получил от мамы СМС с «радостной» новостью: ему привалило работы. Помимо обычной домашки и рутины (помыть посуду, вытереть пыль, пропылесосить), велено было встретить с вокзала какого-то дальнего родственника из Казани. Они с мамой были там прошлым летом, но Валик не помнил, чтобы у них в этом городе имелись какие-то родственники. «Тети-Наташин племянник кузена сына свояченицы брата деда», – скрупулезно пояснила мама в эсэмэске. Валик сбился на слове «кузен» и просто поехал на вокзал (естественно, он не помнил никакой тети Наташи). Для мамы семья – святое, особенно когда надо что-то сделать, ни во что толком не вникая.
Мама у него была хорошая, потому что редко на что-то ругалась, но Валику этого казалось недостаточным. Ему вообще было недостаточно мамы: она все время была занята. Если бы у него было с кем провести свободное время, он бы так сильно на эту тему не заморачивался – взрослые люди, у всех своя жизнь. Но друзей у Валика не было, и каждый раз, возвращаясь домой, он чувствовал запах пустой квартиры.
Тем не менее ему было не в чем упрекнуть маму. Дело было в отсутствии у Валика папы, которому мама активно пыталась найти замену. Так что, выходит, все делалось для него.
Родители развелись, когда ему было девять, и Валик не сильно на них обиделся. Подумаешь, у половины его класса не было отцов. Первые два-три года послеразводной жизни папа постоянно повторял, что Валик по-прежнему его сын, что ничего не изменилось, и стал проводить с ним намного больше времени, чем до развода. И зря, поскольку все запасы отцовской любви за эти три года исчерпались. Контакты бывали все реже, а потом папа и вовсе перестал приезжать, ограничиваясь звонками на день рождения. Валик знал, что так будет, и опять не обиделся. Или ему только хотелось думать, что он не обиделся. Потому что нормальные люди не обижаются, когда им все понятно. И Валик все понимал, но от этого не становилось легче.
Со времен расставания с папой мама почти не выпускала из рук мобильник. Она все время кому-то писала, звонила или и то и другое. Сначала она говорила, что это звонки по работе, и лишь через некоторое время, сочтя Валика достаточно взрослым, открыла правду: она ищет ему отца. Точнее, себе мужа, мысленно перевел Валик и сделал вид, что страшно удивился. Убеждать маму в том, что, если она немного чаще будет с ним разговаривать, никакой новый папа им не понадобится, Валик не стал – понимал тогда, что бессмысленно, понимает и сейчас. С мамой вообще было бесполезно разговаривать о чувствах: единственной допустимой эмоцией у мужчины она считала злость. Собственно, злился Валик как раз не так уж часто, большую часть времени он скорее тосковал. В идеале он хотел бы обсудить то, что его волнует, в том числе мысли, идеи и чувства, но у мамы для этого было слишком много дел. Еще Валику хотелось, чтобы мама, или папа, или кто-нибудь еще провели бы с ним какое-то количество времени, разговаривая и не глядя в телефоны. Для этого, видимо, надо быть интересной личностью, тогда тобой будут интересоваться. А жизнью Валика даже его собственная мама интересуется только в отношении того, насколько точно он следует ее правилам. Значит, он, вероятно, чертовски скучный.
Валик вылез из поезда на «Комсомольской» и, пока прыгал по эскалаторам, попытался представить себе этого «родственника». Первое, что пришло в голову, – крикливый безработный предприниматель. Приехал в Москву с бесценным товаром типа овощерезок или супермыльниц, так что в поездах метро они с Валиком будут видеться чаще, чем дома, в целом безопасен, если не храпит. Второй образ – рослая девица, приехавшая поступать. Поступит – хорошо, свалит в общежитие, не поступит – тоже, значит, поедет домой. Третьей на ум пришла плачущая родственница с сопливым выводком, и этот вариант Валику представлялся самым страшным. Потому что она наверняка будет сидеть дома и плакаться на жизнь, а развлекать ее детишек придется Валику. У него и так досуга никакого, но зато появится реальное подтверждение поговорке «Всегда есть, куда хуже».
Мрачно щурясь, Валик выискивал новоявленного родственника, держа табличку со своей фамилией: «Лебедев». Все мало-мальски рослые девицы, жизнерадостные мужики с клетчатыми сумками и беременные мамаши с оравой детей пока что проходили мимо.
– Лебедев есть, а рыбов нету? – вдруг раздался сзади смеющийся голос.
Валик отшатнулся и чуть не упал, но его подхватил говоривший – парень немногим старше Валика, среднего роста, светловолосый, с голубыми глазами и большим рюкзаком.
– Ты живой? – обеспокоенно осведомился он, осматривая Валика.
Тот поспешил обрести устойчивость:
– Все в порядке, спасибо. Я жду родственника из Казани.
Парень посмотрел на табличку и радостно протянул руку:
– Ты, должно быть, Валик. Александр Лебедев. Можно Шура.
– Ясно, – кивнул Валик, пожимая ему руку. – Ты поступать?
– Куда? – удивленно захлопал глазами Шура. – Не, мне шестнадцать.
Судя по тому, с каким блаженством Шура это произнес, он явно в курсе, что его ожидает. Валика, кстати, тоже, в долгосрочной перспективе.
– А тебя родители отпустили? – Валик подозрительно покосился на рюкзак. Уж больно лицо открытое, часом, не мошенник?
– Все бумаги в рюкзаке, – отрапортовал Шура и вдруг, подозрительно прищурившись, спросил: – Где твой шарф? Щас не май месяц. Валик потрогал голую шею и осознал, что оставил его дома. Равнодушно пожал плечами:
– Переживу.
Он не успел договорить это слово, как Шура протянул ему свой:
– Вот, держи.
Валик решительно замотал головой:
– Не надо, я…
– Стой! – резко прервал его Шура, намотал шарф на Валика и поправил рюкзак. – Вот теперь можешь дальше возражать. Только давай, пока возражаешь, двигаться в сторону метро, ладно?
Валик собирался высказаться по поводу бесцеремонности и нахальства, вернуть предмет гардероба и сделать умное высокомерное лицо, но передумал и просто отправился за Шурой. Пока они протискивались сквозь толпу народа, ему в голову пришла мысль, что как-то так мог бы выглядеть его старший брат.
* * *
– Красота! – восхитился Шура.
Валик пожал плечами:
– Обычная «двушка». Нам сюда.
Они миновали прихожую, вымыли руки и застыли перед двумя дверьми. Шура хотел открыть правую, но Валик предупреждающе опустил руку на ручку:
– Это мамина спальня. Моя налево.
Шура покладисто кивнул.
У представленных Валиком студентки и, как ни странно, мамаши с детьми был все-таки один существенный плюс. Родственников женского пола ни за что бы не подселили к нему в комнату, а вот предпринимателя – могли. Это Валик сообразил, уже когда Шура начал раскладывать свои вещи. То ли взгляд у Валика был слишком красноречивый, то ли Шура очень догадливый, только он поднял ладони, словно сдаваясь:
– Я много места не займу, честно.
– Да это неважно. – Валик смутился. Мама озвереет, если его сочтут негостеприимным, и отправит голосовое, где будет долго-долго кричать.
– Нет, очень даже важно, – возразил Шура. – Это все еще твоя комната, а значит, твои правила. Скажи, чего не делать, я не буду, начну мешать домашку зубрить – выгони. Хорошо?
Валик застыл, будто ему только что доказали теорию плоской земли. Никто раньше не относился к его личным границам всерьез, даже мама входила к нему без стука. Не говоря уже о том, чтобы он где-то, кроме своей головы, устанавливал собственные правила.
Шура покачнулся с пятки на носок:
– А это… поесть чего-нибудь можно? Страшно есть хочу.
Валика хватило на три бутерброда с сыром: сходить за продуктами он не успел и готовить было не из чего. Мамы могло подолгу не быть дома, и Валик сам готовил несложные блюда на каждый день. Но сегодня вместо магазина он поехал на вокзал и вопрос с питанием не предусмотрел. Будет катастрофа, если этот родственник маме пожалуется… Тем не менее Шура ел с таким удовольствием, будто бутерброды с сыром – его любимое блюдо. Может, конечно, так оно и было, а может, он просто не хотел обижать хозяина.
– Я могу еще сделать, – на всякий случай предложил Валик.
Шура помотал головой:
– Спасибо. Тебе, наверное, уроки надо делать, так что я тут посижу. Или помочь?
Сказать почти незнакомому, пусть и родственнику, что помощь ему не помешает, потому что уроки всегда тоска зеленая, Валику не позволил его собственный рот. Он честно собирался сказать, что от помощи не откажется, но произнес вместо этого:
– Не надо, я сам.
Скоро мама потребовала фотки Шуриных документов, так что долго он на кухне не просидел. Валик косился на него, когда тот снимал бумаги на телефон, но сразу утыкался в алгебру, стоило Шуре покоситься в ответ.
– Мешаю? – уточнил тот.
Валик максимально ровно произнес:
– Все нормально. Я просто… думаю.
Шура осторожно заглянул Валику в тетрадь, и тот поспешно закрыл ладонью каракули на полях. Шура почесал затылок:
– Выглядит жутко. Давай все-таки помогу?