Поезд в Прагу

На третий день служитель пришел с длинными щипцами в руках и стал кормить саламандру мелкой рыбешкой — к восторгу малышей, густо облепивших ограждение. Пища опустилась в воду, и Карло, который часами лежал камнем, вдруг ожил. Пасть раскрылась широко, медленно, как створки старинного саквояжа, полного жутких секретов, и амфибия всосала добычу.

Смотритель поймал мой любопытствующий взгляд, почему-то стало неловко, и я нырнул обратно в чтение.

— Вы каждый день приходите, — сказал старик.

— Работаю, — я кивнул на книги.

— Зоология? — полуутвердительно спросил он.

— Нет, литература. Чапек.

— Вот как! — Кажется, я его заинтересовал.

Мы познакомились и потом часто проводили время в разговорах. Пожалуй, это были мои любимые полчаса в день.

Томаш оказался глубоким собеседником: манера речи и широкий кругозор не только в биологии, но и в истории культуры обнаруживали в нем исследователя и незаурядную личность. Я так и не понял до конца, как он оказался в роли рабочего зоопарка, но готов был поклясться, что в промежутках между уборкой павильона и кормлением животных он преподает в местном университете. Однако от прямых расспросов Томаш уверенно уходил, и я счел невежливым настаивать.

— Почему вы не выбрали для работы библиотеку? — спросил он.

— Наверное, вот причина, — кивнул я в сторону саламандры.

— Думаете, Карло подскажет что-то о своем знаменитом тезке?

Поразительно, что эта мысль не посетила меня раньше.

— Как вы наблюдательны! Я не подумал, что Карло назвали в честь Чапека.

— Да нет, — улыбнулся Томаш, — это простое совпадение. Дело только в размере. Самой большой в мире саламандре дали имя императора Священной Римской империи Карла Четвертого, монарха, при котором Прага была столицей всей Европы.

«Хм, не рассмотреть ли в диссертации эту забавную связь? — подумал я. — Маленькому народу важно все, что напоминает о его величии, и в этом есть отсылка к идеям Фрейда, другого знаменитого чеха. Жаль, что я пишу работу не по психоанализу».

Я подошел к бассейну поближе и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть Величайшего Карла.

Приплюснутая круглая голова, похожая на камень, обточенный водой. Широченная пасть, чуть изогнутая в углах. Застывшая улыбка Гуинплена, жуткая и вместе с тем как будто застенчивая, заискивающая. Неприятное впечатление усиливал пристальный неподвижный взгляд. Я понимал, что такой эффект создавало отсутствие моргания, но не мог отделаться от ощущения, что тварь рассматривает меня в ответ.

Бородавчатая кожа с бахромой по бокам. Что-то по-детски беззащитное и вместе с тем неуловимо отвратительное.

— Непонятно, почему Чапек отдал роль разумных существ, претендующих на мировое господство, таким неприятным, а главное, безмозглым существам. В любом млекопитающем гораздо легче заподозрить разумное.

— Хороший вопрос, может быть, причина в их беспомощности? — С готовностью подхватил мою идею Томаш. — Сила, которую мы не подозреваем в слабом, обезоруживает. Или важна как раз отвратительность. Чем противнее на вид существо, тем труднее сделать попытку понять его, поставить себя на его место, разделить его чувства. И тем легче использовать.

— И тем легче использовать, — повторил я. — Да, чужих трудно принять, они всегда вызывают опасение.

К ограждению подошла шумная семья китайцев, и я обратил внимание, что улыбки не сходят с их лиц, словно приклеенные, хотя по резким интонациям можно было подумать, что они спорят или даже ссорятся. Я поймал себя на неприязни и поспешил вернуться на свою скамью. От моего проницательного собеседника, кажется, не ускользнули мои передвижения, но он только улыбнулся и ушел, попрощавшись до завтра.

***

Томаш почти никогда не начинал разговор первым, неторопливо совершал свои манипуляции со стеклянным ограждением бассейна и с любопытством поглядывал на меня, пока я созванивался с научным руководителем, редактировал рукопись или читал. Но я сам находил повод продолжить беседу.

Однажды мы разговорились о том, что роботы Чапека — это прямое наследие древних пражских мифов о Големе и легенды о фаустовском гомункуле. Идею искусственного создания жизни гений писателя перенес из области магии и алхимии в сферу биотехнологий и экономики. Гомункул Фауста — чистый разум, лишенный телесности, а Голем, наоборот, — глиняное тело, муляж человека, одушевленный силой чернокнижия.

— Вы правы, мой друг, роботы в пьесе Чапека — это биологические существа, выращенные в чанах из синтетического протоплазматического вещества. Аналогия очевидна. И, заметьте, это не просто искусственные создания, а совершенные. Лишенные страстей и ошибок.

— Но неспособные создавать новое, — я поспешил вставить свой любимый аргумент в защиту уникальности человеческой расы.

— А что, если творчество — тоже всего лишь технология, которой можно овладеть?

— Вы говорите как мой научный руководитель, — усмехнулся я. — Он убежден, что искусственный разум через некоторое время заменит человека во всем.

— А вы?

— Конечно, нет. Ошибка, хаос — вот чего лишен бездушный алгоритм и что дает возможность выйти из шаблона, создать принципиально другое.

— Вы уверены, что нельзя запрограммировать парадокс?

— Это спор на уровне убеждений, но до сих пор реальность такой угрозы не подтверждена.

Мы замолчали. Во мне боролись объективность исследователя и желание защитить достоинство и неоспоримое преимущество человека перед собственными же созданиями. И еще немного — страх, иррациональный страх, берущий начало из древних суеверий и современных классических антиутопий.

— Даже если вы правы, — добавил я наконец, — есть еще эмоции, чувства. Синтетический интеллект подобен искусственному духу, заключенному Фаустом в колбу. Но интеллект и даже развитое сознание — это еще не душа.

— А если душа есть, — спросил он, глядя мимо меня, — но ее не видят?

— Где?

— Ну, в колбе.

— В колбе не может быть души, — усмехнулся я. — Это художественный образ. Ну как, например, странная фантазия наделить разумом хладнокровных тварей, представителей нижней ступени пищевой цепи.

Я махнул рукой в сторону бассейна. Карло, словно в знак согласия с моими словами, медленно перебирая короткими толстыми лапами, изменил свою многочасовую позу и плавно повернулся к противоположной стенке бассейна.

Томаш сразу потерял интерес к дискуссии и проводил амфибию взглядом:

— Саламандры крайне редко меняют положение. Простите, я должен вас оставить, хочу сделать пару снимков.

***

Ночью я спал плохо: мне снились шеренги марширующих роботов, саламандры, одетые в каски пехотинцев времен Первой мировой, и глиняные истуканы, стремящиеся захватить планету.

Наутро я принял решение не погружаться больше в рефлексию со странным своим собеседником, который так легко оперировал идеями, но сам как будто оставался снаружи диалога. Иногда мне казалось, что он исследует меня, словно я — еще одно любопытное существо во вверенном ему зоопавильоне. А пока он с интересом наблюдает за тем, как легко я погружаюсь в диспут, моя работа над главой стоит.

Словно уловив мое намерение, Томаш в этот день ограничился доброжелательным приветствием и парой замечаний о погоде. Когда он ушел, я обнаружил на скамейке оставленный кем-то из посетителей томик рассказов Кафки под названием «Наблюдения», рассеянно начал перелистывать его и не заметил, как наступил вечер. «Так, соберись, соберись, пожалуйста, абсурда и так достаточно в твоей жизни последние несколько дней, вернись к работе».

Но внутренний монолог продолжался, как будто я оправдывался перед самим собой и от прочности аргументов зависела не только возможность продолжать диссертацию, но и моя жизнь.

«У меня нет задачи вершить судьбы человечества», — решил я, но подумал, что пассаж о параллели между предполагаемым захватом искусственным интеллектом власти над человеком и художественными образами Чапека можно вставить в работу. Я был благодарен Томашу за глубокий диалог, но теперь мне все-таки стоит немного отстраниться. Я всего лишь пишу литературоведческое исследование.

***

— Зачем вам диссертация? Понятно, что ученая степень расширит ваши профессиональные и карьерные перспективы. Но есть ли что-то более важное?

Я промолчал. Не произносить же вслух, что иногда мне кажется, будто я нащупываю истину и реально могу показать человечеству пути выхода из цивилизационного кризиса. А Томаш продолжал, словно отвечая на мои невысказанные мысли:

— Вы действуете из наивного сознания просветителя восемнадцатого столетия. Сейчас-то нам известно, что, к сожалению, познание не ведет к свободе. Помните Кафку? Его герои предельно внимательны, они изучают законы и правила, но это не дает им ни защиты, ни понимания. Они наблюдают, делают выводы, но не видят, остаются по ту сторону стекла, барьера, — Томаш кивнул в сторону бассейна, — ну вот как в этом аквариуме, где жизнь видна, но недосягаема.

Мне начинало все это изрядно надоедать. В первые дни нашего знакомства казалось увлекательным и полезным погружаться в рассуждения о сути вещей, но чем дальше мы общались, тем сильнее меня накрывало ощущение их абсурдной бесплодности. Практической бесполезности.

— Вы извините меня, Томаш, все это пустые абстракции, всего лишь изощренное умствование. Моя работа никак не связана с моей жизнью. Можно изучать что-то ради самого познания.

— Вы любите кого-нибудь?

— Простите?!

— Ну, я хотел бы знать, есть ли что-то или кто-то в вашей жизни, ценное само по себе, независимо от плодотворности, результатов. То, что вы видите по-настоящему, путь к чему открывают не ваши глаза и уши, а сердце.

— Я люблю литературу, науку. Мне нравится находить связи между разрозненными идеями, строить свои собственные конструкции смыслов. Но это не значит, что я книжный червь, чуждый эмоциям, если вы об этом. У меня много друзей, преданная жена.

Я вспомнил Розу с ее умением много лет быть важным человеком в моей жизни и оставаться при этом незаметной, нетребовательной. Вспомнил ее виноватую улыбку, когда снова предложил подождать с ребенком, ведь сейчас не самый подходящий момент. На следующий день после этого тяжелого разговора я уехал в Прагу и, черт, кажется, ни разу не позвонил, ограничиваясь сухой перепиской в мессенджере.

В павильоне были только мы с Томашем. Вдруг в совершенной тишине отчетливо раздался тихий, приглушенный толщей воды звук, похожий на всхлип или детский плач. Я вздрогнул и обернулся. Карло лежал, устремив сквозь меня неподвижный взгляд.

— Начинается брачный сезон, — пояснил Томаш. — В природе самцы издают такой звук, чтобы привлечь самку.

— Как вы думаете, — кивнул я на бассейн, — он понимает что-нибудь?

— Вряд ли, — ответил Томаш. — Это же амфибия, существо с примитивным мозгом.

— Наверное, мне пора завершать работу. Иногда я перестаю осознавать, что здесь делаю и зачем сюда пришел. — Я помолчал. — Но знаете, вместе с тем кажется, — здесь, на этой скамейке, происходит нечто важное.

***

Последний день выдался холодным. Я приехал, занял свое место, открыл ноутбук, но скорее это был ритуал: я не собирался работать — ждал Томаша. Он не появился, не дал мне возможности ни поблагодарить, ни поставить какую-то точку в нашем споре, которого не было.

Я даже не успел взять номер его телефона, потому что отложил это на последний день. И к лучшему.

Посидев еще немного, собрал книги и посмотрел на саламандру. Карло лежал в воде неподвижно, глядя куда-то в сторону. Я направился к выходу.

***

Вода пахнет влажным деревом и тысячами людей, которые проходят мимо каждый день. Я помню всех, кто смотрел на меня дольше минуты. Их было четверо за десять лет. Четверо.

Мальчик. Он долго прижимал ладони к стеклу, а когда я подплыл, испугался и бросился прочь. Женщина безутешно плакала… Я так и не понял, о чем. Старик — он кормит меня изо дня в день. Он знает правду. Единственный. Но хранит молчание.

И ты. Ты сидел на этой скамейке двенадцать дней. Спорил с тем стариком. Порой бросал на меня короткий взгляд, как на часть обстановки. А я не отрывал от тебя глаз.

Ты рассуждал о Чапеке, душе, границах — так умно, так глубоко. Я верил: этот поймет. Но ты смотрел сквозь меня. Сегодня ты был в последний раз. Молчал. Встал. Ушел. Я смотрел тебе в спину, пока ты не скрылся.

Я не знаю, зачем я здесь. Но каждое утро подплываю к стеклу — вдруг сегодня придет тот, кто увидит.

Это называется надежда. Старик говорит, без надежды нельзя.

Я жду.

Дарья Хоботкова. МАГНОЛИЯ В ЦВЕТУ

Я живу в самом центре старого города, недалеко от Ратуши, в семейной квартире моего деда. Помещение напоминает пенал: узкие комнаты, вытянутые в высоту. Как будто их своими руками стиснул великан Краконош, хозяин Исполинских гор.

В детстве мне бабушка часто рассказывала про него. Хотя великан был добродушным и порой помогал потерявшимся детям найти дорогу домой, я ужасно его боялась. Только представьте: он был настолько огромным, что в его ладонях умещались Гонзик и Анделка — герои сказки!

В глубине квартиры располагается спальня с крохотной кладовкой, затем — маленький коридор с двумя дверями: первая ведет на улицу, вторая — в уборную. В конце коридора находится кухня-гостиная с двумя узкими окнами, выходящими на оживленную площадь, где постоянно толпятся туристы. Эти окна — глаза дома и одновременно мои глаза. Последние несколько лет я сильно болею и не выхожу на улицу. Смотреть в окно, мечтать и предаваться воспоминаниям — вот и все мои развлечения.

Вчера поздно вечером прямо под моими окнами разыгралась маленькая драма. Я видела, как два немца вальяжно вышли из ресторана «У Mедвидку». Скорее всего, они жили в гостинице над ним и решили проветриться перед сном. «У Mедвидку» славился своим пивом и вепревым коленом9. Немцы были довольные и хмельные.

Сначала они распевали песни и наслаждались теплой весенней ночью. Но потом мимо них прошли две девушки. Одна из них, блондинка с губами цвета алого тюльпана, была в облегающих лосинах и яркой кофте, и немец, вероятно, инстинктивно хлопнул ее по заду. Та взвизгнула и обозвала немца «грязной свиньей». Ее подруга пустила в ход зонтик и огрела наглеца по спине. Немец пришел в ярость. Он с проклятиями кинулся на девушек. Друг пытался утихомирить буяна, но тот, не разбирая, нанес ему резкий удар кулаком в ухо. Завязалась драка, а девушки побежали через площадь в поисках полиции.

Недалеко от ратуши действительно оказался полицейский. Девушки по-английски пытались что-то объяснить ему, указывая в сторону, где дрались немцы. Полицейский коротко ответил: «Ok» и неспешно направился туда.

Посмотрев на разъяренных немцев, он хмыкнул, но вмешиваться не стал, а отошел в сторонку, заняв позицию наблюдателя. В Праге туристы — это святое. Лишний раз их не трогают и не делают замечаний. Всем должно быть хорошо и приятно. И если немцам сейчас была охота подраться, то пусть дерутся на здоровье! Надо просто приглядывать, чтобы драка не вышла из-под контроля.

И действительно, уставшие, раскрасневшиеся немцы успокоились. Они постояли немного, помирились, обнялись и, тяжело дыша, побрели через площадь, оглядываясь по сторонам, в какую бы пивную зарулить еще.

***

Часто днем я плохо себя чувствую и лежу в кровати до самого вечера. Мое тело становится тяжелым и невесомым одновременно, и я не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Лежу, словно в забытьи, прислушиваюсь к тому, что происходит на улице, и мысли уносят меня к Мартину.

Вспоминаю, как мы любили гулять после университетских занятий и разговаривать обо всем на свете. Особенно весной! Мы учились на разных факультетах и иногда не виделись целую неделю.

Встретившись, мы шли по проснувшемуся и помолодевшему после зимы городу. По дороге покупали первую клубнику и сворачивали к Карлову мосту. Мы отправлялись не туда, где было много туристов, а спускались к воде. Мартин расстилал свою куртку, и мы усаживались рядышком, ели клубнику, смеялись и смотрели на серо-голубые воды Влтавы. Часто встречали тут закат. Потом Мартин провожал меня, и мы долго стояли около дома, не в силах расстаться. Лишь когда фигура скелета на часах городской ратуши начинала дергать за колокол и апостолы в последний раз за день показывались перед зеваками на площади, — это был знак, что нам пора прощаться. Часы показывали одиннадцать, и Мартин спешил на фуникулер, который уносил его на Петршинский холм, где располагалось его университетское общежитие.

Мартин был родом из Оломоуца — старинного городка на востоке страны. Я мечтала побывать там и познакомиться с его родителями. Однако Мартин не слишком любил свой родной город: он восхищался Прагой и говорил, что их местная площадь с часами — всего лишь жалкая копия Пражского орлоя. Я тоже очень люблю Прагу, хотя выросла в пригороде, где у моих родителей есть дом — именно там я провела школьные годы.

Когда я поступила в Карлов университет, то переехала к бабушке с дедушкой — в эту крохотную квартирку. В детстве я бывала тут редко, всего несколько раз в году, и мечтала поселиться здесь навсегда.

Родители не любили шумный туристический центр, особенно тяжело приходилось в городе летом. Каменные дома накалялись, а все кафе и главные улицы были забиты туристами, которые веселились и гуляли до утра. В августе часто стояла пыльная, душная и влажная погода. Влтава почти не давала прохлады — только к вечеру становилось приятно посидеть в кафе или прогуляться возле воды. Поэтому летом, когда дедушка брал отпуск, вся семья жила у нас за городом. А квартира пустовала.

Мама несколько раз предлагала сдавать ее туристам, но бабушка наотрез отказывалась. В квартире царил особый порядок, и она не желала нарушать его, прятать свои вещи ради временного заработка. Тем более бабушка не терпела чужого присутствия на своей территории: туристы оставляли не только мусор, но и запахи алкоголя, сигарет, духов, а вместе с ними, как ей казалось, свою энергетику.

***

Мне нравится Прага в любое время года. Но особенно прекрасна она весной.

Когда начинали цвести магнолии и голые крючковатые ветви деревьев покрывались кремово-малиново-лиловыми цветами, мы с Мартином отправлялись на прогулку в Вояновы сады.

После занятий мы вместе шли к фуникулеру, поднимались на холм и часами бродили, любуясь цветущими деревьями. Тут, на холме, располагался мой любимый парк, где весной цвели миндаль и сакуры, а летом распускались самые красивые розы. Отсюда открывался вид на весь Старый город, и мы с Мартином пытались разглядеть мой дом.

Однажды во время прогулки по Петршинским садам я решила похулиганить. Остановившись, я взяла Мартина за руки и с нежностью посмотрела ему в глаза. Он замер, ожидая поцелуя. Но вместо этого я приподнялась на носочки, сорвала кепку с его русых волос и убежала вперед. Мартин бросился за мной в погоню, догнал, обнял своими сильными руками. Он приблизился настолько, что его ресницы коснулись моей щеки, и я закрыла глаза, утонув в поцелуе.

***

Мой дед всю жизнь проработал на заводе «Кох-и-Нор» и очень гордился этим. В детстве, перед началом учебного года, мы с ним заходили в канцелярский магазин. Он торжественно подводил меня к прилавку с карандашами и ручками, которые выпускались на его заводе. Брал в руки простой рыжий деревянный карандаш, любовался им и говорил: «Красавец!» или «Само совершенство!»

Дед часто рассказывал, что первые карандаши выглядели совсем иначе: их делали из глины и графита. Лишь в конце XIX века на Всемирной выставке в Париже был представлен прародитель современного карандаша — с графитовым стержнем и деревянным корпусом из кедра. У деда имелась целая коллекция канцелярских изделий завода, он собирал ее долгие годы. Для него она стала чем-то священным, неприкосновенным.

Купив все необходимое, я просила деда отвести меня на улочку Алхимиков, которая манила и завораживала. Скоро начиналась школа, надо было уезжать к родителям за город, и я прощалась с моей Прагой до рождественских каникул. Мы шли туда, куда я хотела. Дед рассказывал об алхимиках, искавших эликсир вечной молодости и пытавшихся превратить свинец в золото, а также о местных ювелирах, которые здесь когда-то обитали. Он и сам себя считал причастным к ювелирному делу, хотя всю жизнь делал канцелярские товары. Примечательно, что его завод изначально был назван в честь знаменитого алмаза «Кохинур».

Однажды мы с Мартином решили устроить сюрприз моему дедушке на день рождения. В кондитерской Sladká dílna10 купили коробку его любимых ветрников11, сели на трамвай и поехали встречать его с работы.

Почему-то я не могу вспомнить, как мы тогда поздравили деда. Обрадовался ли он или удивился… Помню лишь, что вскоре я заболела, а Мартин куда-то надолго уехал — вероятно, в Оломоуц, навестить родных. И с тех пор я его жду.

***

Уже несколько недель на площади проходит пасхальная ярмарка. Вокруг памятника Яну Гусу выстроились павильоны: тут продают еду, украшения и сувениры. Из своего окна я вижу красные и коричневые крыши — они образуют причудливые хороводы.

Три недели назад вместе с павильонами сюда привезли огромные декорации — яйца и березки, ветки которых, подобно девичьим косам, были перевиты разноцветными лентами. Когда их устанавливали, грузчики в рабочих комбинезонах уронили самое большое яйцо, украшенное цветочными гирляндами. На них долго кричал их главный.

Людской гомон, детский смех и плач целыми днями заполняют площадь. Особенно много людей было в пасхальный понедельник — ведь это выходной, и все пришли сюда гулять семьями. До самой ночи на площади толпился народ. Но сегодня ярмарка работает последний день. Я лежу и прислушиваюсь к тому, что происходит на улице. До меня доносятся не только звуки, но и запахи.

Дурманящий аромат жареных колбасок смешивается с благоуханием корицы и печеного теста, и мне даже захотелось есть.

Хотя в последнее время я не испытываю голода — совсем нет аппетита. Даже мои любимые трдельники меня не радуют.

В детстве я могла подолгу смотреть на то, как их пекут. Когда пекарь ворочал шпажками с накрученным на них еще сырым тестом, мне казалось, что это великан орудует вертелом, поджаривая над очагом барана.

Трдельник снимали с огня, посыпали сахарной пудрой и отдавали дедушке. Он торжественно и аккуратно вручал его мне. Я буквально светилась от счастья! Хрустящая корочка, пахнущая сладкой корицей, обжигала мой язык, но меня это не беспокоило. Куда больше огорчало то, что трдельник быстро кончался, — и я с недоумением смотрела на деда.

— Что, обманул тебя «дурак»? Не наелась? — смеялся дед.

И я вспоминала, что слово «трдельник» происходит от слова «трдло», что означает «дурак». С виду он большой, а внутри — пустой.

***

Вечером я услышала звуки скрипки — это был танец Дворжака. Собравшись с силами, я поднялась с кровати и подошла к окну. Там я увидела старика в камзоле — это он играл на скрипке. Мимо проходила семья, и девочка лет пяти остановилась послушать.

— Какая грустная музыка, — сказала девочка, — как будто кто-то плачет.

Папа погладил ее по голове:

— Да, словно кто-то потерял свою возлюбленную и тоскует по ней!

Голос мужчины показался мне знакомым, и я прильнула лбом к стеклу. Отец девочки был очень похож на моего Мартина. Только старше и с бородкой. Рядом с ним была молодая женщина, по-видимому, его жена.

Меня охватило отчаяние, я решила открыть окно и окликнуть мужчину. Пусть я ошибусь, но надо же выяснить, Мартин это или нет! Ведь я так долго его ждала!

Я начала дергать оконную задвижку, но та никак не поддавалась. Мои руки были слабы, а пальцы не слушались. Наконец задвижка сдвинулась. Порыв весеннего ветра распахнул окно и опрокинул на пол вазу, стоявшую на подоконнике.

Услышав громкий стук, девочка запрокинула голову и посмотрела прямо на меня. Ужас исказил ее милое личико.

— Привидение! — вскрикнула она и кинулась к отцу.

Тут мужчина заметил меня — это действительно был Мартин. Он стал белым, как богемский кружевной воротничок моей бабушки.