Последний поцелуй вдовы

— Я обещал не убивать его. Но он все еще где-то здесь, и если он узнает, что ты собираешься выйти замуж...

Он не договорил.

...

Особняк Юсуповых сиял, как зимний дворец царской семьи. Хрустальные люстры, зеркала в позолоченных рамах, дамы в бриллиантах — все это сливалось в ослепительный хаос.

Когда мы вошли в холл, шепот пополз за нами, как длинная змея.

— Кто она?

— Говорят, ведьма... Околдовала вдовца.

— Да. Герцог Вороновский никогда не женился бы второй раз просто так...

Даниш крепко сжал мой локоть, ведя меня через зал.

— Не обращай внимания, — прошептал он. — Нам выгодно, чтобы они говорили.

Вдруг воздух в зале сгустился. Я почувствовала его прежде, чем увидела.

Ларион.

Он стоял у колонны, в черном фраке, с бокалом шампанского в руке. Его глаза сверлили меня, словно два лезвия.

— Ты видишь его? — спросила я у Даниша.

— Вижу.

Я сжала пальцы на руке герцога.

— Ты обещал защитить меня.

Он наклонился к моему уху, и его губы едва коснулись моей кожи: — Я обещал сделать тебя своей. А свое — я всегда буду защищать до конца. Но сначала... ты должна пережить этот вечер. Договорились?

Когда оркестр заиграл вальс, Даниш поднял руку, требуя тишины.

— Дорогие друзья! — его голос разрезал зал, как нож. — Сегодня я хочу разделить с вами радостную новость!...

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было любви. Только азартное предвкушение.

— Эта прекрасная женщина... скоро станет моей женой. Мы обвенчаемся ровно через месяц в моем поместье, куда я вас всех приглашаю!

Гул пронесся по залу.

Я заметила, как Ларион нырнул глубже в тень колонны. А я почувствовала, как сердце в склянке забилось чаще. Оно все ещё было со мной. Я спрятала его в складках юбки.

Хрустальные люстры дрожали, отражая в тысячах подвесок бледные лица петербургской элиты. Даниш вел меня через толпу, его пальцы впивались в мой локоть с демонстративной нежностью.

Повсюду раздавался шёпот аристократов:

— Говорят, Вороновский выкупил её долги...

— Нет, это же Александра Лоренская! Я слышала, что она заключила сделку с самим Дьяволом, чтобы выйти из комы!

— А вы слышали? Ларион Морибин вернулся из-за границы... говорят, что ради нее. А она за герцога Вороновского выходит...

Даниш наклонился, будто поправляя прядь моих волос.

— Они уже решили, что ты ведьма и профурсетка. Идеально.

Оркестр заиграл «Le Rouge et le Noir» — вальс с запрещёнными пассажами, который танцевали только в салонах королевских куртизанок.

— Что это за музыка?

— Я заказал. — хмыкнул герцог, кланяясь мне.

Даниш притянул меня так, что корсет врезался в рёбра, а его бедро намеренно скользнуло между моих ног.

— Ты дрожишь, — прошептал он, проводя ладонью по моей спине до самого низа.

— Зачем ты так со мной? Это не танец, а публичная экзекуция, — выдохнула я.

— Нет, моя милая. Это игра. Ларион должен увидеть, как ты сгораешь от моего прикосновения. Все они должны.

Когда музыка стихла, герцог опустил вуаль на мое лицо и прижался губами к моим через тонкую ткань. Шёлк пропустил жар его дыхания, а крики дам: — «Как скандально!», подтвердили: спектакль удался.

Я вырвалась под предлогом воздуха, но мраморный балкон не принёс облегчения. В темноте мерещилось: Чёрный силуэт у фонтана — Ларион?... Нет — просто статуя Аполлона. Шорох шёлков за колонной — Тётя Тамара?... Нет — служанка с бокалами.

Даниш нашёл меня, когда я кусала губы до крови, прижимаясь спиной к колонне с видом на ночной розарий.

— Хочешь уехать?

— Прежде чем они решат, что я продала свою душу, чтобы стоять рядом с тобой? Да.

— Просто знай, что они будут полными глупцами. Потому что души в этой сделке — лишился лишь я.

Мы уже шли к выходу, когда в толпе вспыхнуло алое пятно — тётя в парчовом платье, пахнущем лавандой и крахмалом.

— Ты опозорила семью! — её пальцы вцепились в моё запястье, как когти. — Сбежала из дома, как гулящая кошка! Ну ничего, Ларион вернёт тебя в родовое гнездо!

Я дёрнулась, шов на юбке лопнул — и тогда оно упало. Склянка с сердцем.

Стекло разбилось о кафель, а мокрый комок мышц отскочил к ногам графини Бобринской.

Графиня упала в обморок, рухнув на диван в облаке кринолина. Князь Голицын перекрестился. Тётя Тамара закричала, другая дама завопила рядом: «Ведьма! Она носит с собой сердца своих жертв!» — и побежала, срывая жемчужное ожерелье, будто я сглазила его.

Я опустилась на колени, подбирая сердце в дрожащие руки, когда чёрный плащ укрыл меня.

— Поднимись с колен, — голос Даниша звучал как удар хлыста. — Мы уходим домой.

Карета качалась на ухабах, а я прижимала к груди свёрток, закрывая его шубой. Сердце пульсировало сквозь мех, будто пыталось сказать что-то.

Даниш молчал всю дорогу, лишь изредка бросая на меня взгляды, от которых кровь стыла в жилах.

— Ты испугалась? — наконец спросил он.

— Я не знаю, чего бояться больше: толпы, которая назвала меня исчадием ада, или твоего молчания.

Он усмехнулся, и в его глазах наконец-то мелькнул намек на что-то теплое.

— Скоро узнаешь.

Когда карета остановилась, я выскочила первой, не дожидаясь помощи слуг. Бежала по коридорам, чувствуя, как стекло склянки холодит пальцы.

Мои покои оказались роскошными — бархатные шторы, камин, зеркала в серебряных рамах. Но главное — стеклянный сосуд на столе, наполненный тёмной жидкостью. Я приготовила его на всякий случай. Он настал.

— Быстро! — крикнула я слугам, разворачивая шубу. — Принесите мне водный раствор формальдегида!

Сердце упало в банку, забилось — и я наконец выдохнула.

Я обернулась на призрачные звуки. Внизу заиграла музыка.

Я спускалась по лестнице, чувствуя на себе взгляды портретов предков Вороновских.

Даниш стоял в центре зала, распуская слуг одним жестом.

— Всем вон! — его голос прокатился по комнате, как гром. — У всех сегодня выходной.

Когда входные двери захлопнулись, он повернулся ко мне.

— Теперь мы наконец-то одни.

Я замерла.

— Зачем ты распустил слуг?

— Чтобы не было лишних ушей. Ты останешься здесь. Месяц. До подписания контракта. После этого никто не посмеет тронуть тебя. Потому что ты будешь герцогиней Вороновской.

Мой взгляд упал на огромный портрет над камином. Женщина в зеленом платье, с такими же, как у меня, глазами.

— Я где-то её видела... Не здесь. Где-то ещё. — прошептала я.

Даниш подошёл ближе, даже не взглянув на портрет.

— Конечно, видела... В зеркале каждый день.

— ...Что?

— Анна же — это ты.

Я отшатнулась, вскинув удивленные глаза на мужчину.

— Это шутка такая?

— Нет. Была бы шутка, я бы не искал тебя так долго. Думал, куда ты попала. Спиритические сеансы, бестолковые медиумы... Знаешь, зачем я занимался всем этим мракобесием так долго?

— ...Зачем?

— Ради тебя.

— Но Анны нет в живых. Я не могу быть ей.

Герцог взял меня за руки, притянул к себе.

— Анны больше нет, да. Но её вечная душа — в тебе.

Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Успокойся, — процедил он, и моё тело послушалось, будто загипнотизированное. — Я знал, что ты посчитаешь меня безумцем. Не страшно. Я сам себя таким считаю.

— Я не верю в переселение душ!

— А как ты можешь доказать, что этого не существует?

— Мне не надо этого доказывать! Во мне не может быть души другой женщины.

— Она не "другая". Она — это ты, Александра. Я догадывался об этом давно, следил за тобой, всматривался. Но потом потерял тебя год назад. А теперь нашел. И не собираюсь больше терять.

— Я свободно могу уйти от тебя в любой момент. Наш контракт не запрещает мне этого.

Он отпустил меня, хмуро кивнув.

— Тогда подари мне последний танец. Притворись Анной. Попрощайся со мной. У нас не было времени тогда. Подари мне эту возможность сейчас.

Я нехотя кивнула, поправляя платье.

Граммофон заиграл что-то старинное, грустное. Даниш обнял меня, ведя по залу медленно, чувственно.

— Ты помнишь? — спросил он, прижимая мою ладонь к своей груди.

— Нет.

— Тогда закрой глаза.

Я послушалась. Его губы коснулись моего виска, шеи, ключицы — горячие, как угли.

— Анна... Я не была Анной.

Но в этот момент почувствовала, как внутри груди что-то откликается, когда он осыпает мою шею поцелуями.

Боль. Тоска. Любовь. Его любовь.

— Ты не была Анной. Она была тобой. У души нет имени. У нее есть свет. И я научился видеть лишь твой. Все эти годы я жил в кромешной тьме. Это было до тебя... Это было адом.

Когда танец закончился, Даниш отступил, глядя на меня с прежним холодом.

— Ты хочешь знать, как это возможно? Переселение душ. Я могу дать тебе научное объяснение.

— Надеюсь, моих знаний хватит, чтобы хоть немного понять.

— ...Душа — энергия. Она никуда не исчезает, когда умирает тело. Анна умерла от пневмонии двадцать один год назад. Мы были ровесниками и только обручились по воле наших родителей. Она знала, что вернётся ко мне. Анна мне об этом сказала. Я должен был искать её. Глаза — зеркало души. Я искал её глаза в толпах людей десятилетия. Уже отчаялся. Но когда случайно встретился с тобой взглядом на одном осеннем балу год назад — понял, что моим поискам наконец-то пришел конец.

— ...Но почему я?

— Потому что ты — единственная, чьё тело подошло для ее перерождения.

Я задрожала.

— Это неправда... Ты сумасшедший.

Он рассмеялся.

— Нет. Учёный.

Темные Ветви Судьбы

Тишина зала особняка Вороновских была густой, как смола, пропитанная вековой пылью и шепотом теней. Я стояла перед портретом Анны — той, что умерла двадцать один год назад. Ее глаза, написанные мастерской рукой, смотрели на меня с холста, но это были мои глаза. Теперь я это отчетливо видела. Тонкие, с серебряными искорками, словно зимний лес, пойманный в ловушку сумерек.

— Неужели... такое может быть? — прошептала я, касаясь холодной позолоченной рамы.

Герцог стоял в трех шагах, его черный сюртук сливался с мраком. Он молча наблюдал, как мои пальцы дрожат, как дыхание сбивается в груди.

— Когда заключим брачный договор, ты можешь уйти, — его голос, обычно острый как лезвие, теперь звучал приглушенно, почти мягко. — Живи своей жизнью. Или... останься. Но не как гостья. Не как тень прошлого. Если решишься — только как жена. Настоящая. Верная.

Я молчала. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным. Он принял мою тишину за отказ. Его карие глаза — темные, мрачные, — скользнули по моему лицу в последний раз.

— Что ж. Я уважаю твое решение, — он повернулся к двери, и в этот миг что-то внутри меня разорвалось от груза навалившихся эмоций.

— Даниш!

Он замер. Не оборачивался, но плечи его напряглись, будто под тяжестью невидимых цепей.

— Я останусь с тобой. Хочу быть твоей... Твоей настоящей женой. Как тогда. Как двадцать один год назад.

Тишина заволокла все.

Он резко обернулся, лицо — маска изумления и боли.

— ...Ты вспомнила?

— Все.

Я бросилась к нему. Платье, тяжелое от кружев и парчи, захлестнулось вокруг ног, но я не чувствовала ничего, кроме жара в груди. Расстояние между нами исчезло — и вот его руки схватили меня за талию, прижали к себе так, что легкие опустели.

— Анна... — его голос разбился о мое имя, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах.

Я впилась пальцами в его плечи, чувствуя под сукном жесткие мышцы, мужскую силу.

— Зови меня Александра. Только так.

— Как скажешь.

Его губы нашли мои — не поцелуй, а утверждение, клятва, высеченная в плоти.

Даниш оторвался, дыхание горячее на моих губах, как адское пламя.

— На этот раз я не отпущу тебя никуда. Не отдам даже самой смерти. Клянусь. Запомни мои слова.

— Я принимаю твою клятву.

За окном, в такт нашему безумию, завыл ветер, будто сам особняк застонал от давно забытой боли.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом звуке было что-то животное.

— Тогда позволь доказать тебе свои слова.

Его руки скользнули под мои колени, подхватили меня. Шаги его гремели по лестнице, а за окном начал накрапывать дождь.

Покои герцога тонули в полумраке — тяжёлые шторы, кожаные кресла, постель с шёлковыми простынями, чёрными, как его глаза сейчас.

Он бросил меня на кровать, сорвал перчатки зубами.

— Разденься, любовь моя.

Я дрожащими пальцами расстёгивала корсет, но шнуровка не поддавалась.

— Медлишь? — он наклонился, перерезал ленты ножом — откуда он взялся, я не поняла.

Ткань расползлась, обнажая мою грудь. Дождь усилился, стуча в стёкла, как сотня нетерпеливых пальцев.

Даниш прижал меня лицом к подушке, руки завел за спину, связал тем же шнуром от моего корсета.

— Ты хотела этого? — его шёпот мне в ухо, зубы на моей мочке.

Я закивала, не в силах выговорить что-либо.

Ладонь шлёпнула по заднице, боль запылала на моей коже.

— Громче. Скажи это громче.

— Да... Да! Я хочу этого!

Его пальцы вошли в меня резко, без предупреждения. Я вскрикнула, выгнулась, но он прижал мою спину плечом, не давая двинуться.

— Ты вся мокрая, — прошипел он мне в затылок. — Как эта ночь.

Герцог развернул меня, поднимая на руки. Я не успела сообразить что-либо, как уже стояла у окна.

Он вдруг подтолкнул меня на колени к самому подоконнику. Холодное стекло прилипло к груди, ветер завывал, дождь хлестал, а он вошёл сзади, — одним толчком, разрывая мое сознание на части.

— Боже!...

— Нет бога здесь, — прорычал он, вбивая себя глубже с каждым толчком. — Не в этой спальне. Не сегодня.

Боль смешалась с удовольствием, слёзы капали на подоконник. Даниш схватил меня за волосы, откинул голову назад, заставив смотреть в своё отражение — растрёпанное, алое, смущенное до дикости.

— Кто ты теперь?

— Твоя...

— Не ври!

Удар бёдрами, заставляющий взвыть.

— Я никогда не совру тебе!

Он замолчал, замедлился, затем резко развернул, уложив меня на меховой ковер у камина.