Брод под арбалетами

Остап принёс мне кружку. Вода в ней плескалась, хотя он уже отпустил её. Я не сразу понял, что это моя рука. Поставил кружку на порог, подождал и взял обеими ладонями. На левом указательном пальце не было кривого сустава. Я в детстве прищемил его дверью в подъезде. Врач сказал, что выправлять уже поздно. С этим пальцем я рос, учился держать оружие и даже кольцо, которое однажды купил по глупости, мерил на правой руке. Теперь сустав был прямой, и палец легко сгибался.

Остап всё ещё стоял рядом. Я спросил, давно ли он ездит с нами.

— Это второй раз.

Он сказал это с гордостью и сразу поглядел на Руда. Тот лежал, прикрыв глаза предплечьем. Кузьмич повязал ему ногу и теперь подсовывал под пятку свёрнутую куртку.

— Руд тебя взял?

— Вы взяли. Руд сперва не хотел.

— Почему?

Остап пощупал узелок у уха.

— Он говорил, что я болты рассыплю.

Мне вспомнился болт, который мальчишка принёс в канаву. Я вытащил его из-за пояса и положил на порог между нами. Остап чуть развернул его, чтобы перья не легли на мокрое дерево. Потом взял и отнёс к сумке.

Данила позвал меня к лавке. Пока он промывал плечо, я старался смотреть на него прямо. Сбоку лицо слишком напоминало Рябого. У того даже шрам под ухом был похожий, только с другой стороны. Я попросил Данилу посидеть потом со мной, без остальных. Он спросил, куда ему деваться, если я при каждом движении плечом выдёргиваю у него полотно. Я перестал двигаться.

Когда он закончил, я встал, подошёл к корыту и плеснул себе на лицо. Вода разошлась кругами. Пока она успокаивалась, я успел представить своё лицо и даже вспомнил прыщ на шее, который вчера мешал застегнуть воротник. Из корыта на меня глянул человек, которого мне не доводилось видеть. Подбородок уже моего, волосы лезут в глаза. Слева у виска засохла кровь. Я провёл рукой по волосам и увидел, как отражение повторяет движение. Повторило совершенно точно.

— Данила.

Он вынес грязное полотно, выжал над корытом и посмотрел на меня.

— Как меня целиком зовут?

Полотно капало ему на сапог.

— Савва Кречет.

Я повторил про себя. Легче от этого не стало.

— Лет мне сколько?

— Двадцать два. Ты сам на последнем торгу всем говорил. Когда торговка за мальчишку тебя приняла.

Он подождал. Я не улыбнулся. Данила положил полотно на край корыта и спросил, помню ли я хотя бы, чей обоз вёл. Можно было соврать, что помню. Но он мог спросить, кому мы везли муку, и от меня зависело, кого пошлют за следующим обозом.

— До колеса плохо помню, — сказал я. — После лучше.

Данила оглянулся на дверь. Кузьмич в доме спорил с Рудом, можно ли ему пить сколько угодно.

— При других так не говори. Если начнут спрашивать, скажи, по голове получил.

— А ты?

Он посмотрел на меня ещё раз, уже без полотна в руках.

— Я видел, как ты с дороги не вставал. А потом ты моего имени не знал. Я могу подождать.

Мы занесли воду обратно. Кузьмич сидел у стола, разложив на тряпке гнутые гвозди. Он выпрямлял их обухом топора, по одному. Я спросил, можно ли расплатиться за сало позже. Не знал, пригодится ли это вообще, но Федот говорил о нём так, словно я ещё успею.

Кузьмич перестал стучать.

— За которое?

— За то, которое я съел.

— Ты его не ел. Ты его вознице отдал, когда он с обеда не ел. Я видел, как он по дороге за щекой держал.

Он выбрал следующий гвоздь и покатал его по столу.

— Только он мне с тех пор ни разу ничего не заплатил. И ты тоже.

Я сел напротив. Не знал, что здесь можно предложить человеку за еду и ночлег. Не знал даже, какие деньги у меня в карманах. Вытащил из куртки небольшой мешочек и развязал. Внутри были две тонкие монеты, обломок сургуча и свёрнутая бумажка. Кузьмич отодвинул мою руку с монетами и попросил сперва дождаться Анну. Она собиралась за Федотом, и Кузьмич послал к ней мальца, как только мы вошли во двор. Если сейчас дать ему деньги, она всё равно спросит, за что.

Я развернул бумажку. Буквы были похожи на наши, кое-какие слова я разбирал. Над одной цифрой стоял жирный след, будто кто-то пересчитывал что-то грязным пальцем. Вверху было имя. Савва. Я прочитал его только потому, что теперь знал, чего искать.

Анна пришла с корзиной. У двери посмотрела на сапоги, которые мы сняли, увидела Руда и спросила, привязали ли коней. Данила встал. По тому, как он встал, она поняла раньше, чем он назвал Федота.

— Где?

Я рассказал про русло. Сказал, что Федот помог вывести людей и что я был рядом, когда его ранили. Она спросила, в куртке ли он остался. Я вспомнил рукав, выскользнувший из ладони, и сказал, что в куртке. Дальше она долго развязывала узел на корзине. Внутри лежали хлеб и чистая рубаха, сложенная вчетверо. Наверное, он должен был переодеться после обоза и идти вместе с ней.

— Сможете забрать? — спросила она.

— Как только освободится дорога.

Она подняла глаза. Ей хотелось узнать, когда это будет, и я чуть не назвал срок. Раньше, когда от меня ждали срока, я хотя бы знал, сколько у нас машин и кто за рулём. Здесь я не мог даже сказать, с какой стороны к руслу безопаснее идти. Анна поняла, что ответа не будет, и поправила рубаху в корзине.

— Ты ему за два рейса должен.

— Сколько?

— За два, Савва. Ты один всё время считаешь.

Я подвинул ей бумажку. Она прочитала и сказала, что это расход на муку, а рейсы записаны у заставного писаря. Последний Федот сделал вчера, и Савва обещал отдать за оба до ярмарки. Она говорила ровно, пока не дошла до ярмарки. На этом слове пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Мне хотелось сказать, что я вытащил его из-под телеги. Как будто за это она теперь должна была что-то мне ответить. Вместо этого я попросил Данилу запомнить, что обещал заплатить при ней. Анна сказала, что запомнит и сама. Потом спросила у Кузьмича, где Дьяк. Она хотела съездить за дочкой. Марфа ночевала у тётки на другом берегу. Анна собиралась забрать её ещё утром, но Федот попросил подождать, пока он освободит телегу.

Данила достал из сумки свёрнутую кожу и разложил её на столе. Изгиб реки на карте был похож на рукавицу. На одном берегу кто-то тщательно вырисовал башню, на другом поставил две черты. Я попросил показать дом Кузьмича. Данила взял кусочек угля и нарисовал домик, хотя для этого пришлось стереть рукавом часть старой дороги.

— Вот здесь мы, — сказал он. — Вот причал. Марфа здесь, дальше за восточной заставой.

Анна посмотрела, куда он тычет, и всё равно спросила про коня. Я услышал, что за дверью скрипят ворота. Митя заговорил с кем-то коротко, потом вошёл Егор, держа Кузьмичеву шапку в руке. На верхушке шапки пристала сухая камышинка.

Егор положил шапку на лавку и сказал, что паром стоит у западного причала, а на восточной заставе висят вязовые ветки.

— Сколько их? — спросил я.

— На стене видел троих. За воротами ходят, но оттуда не сосчитаешь. Ворот на их стороне. Паром подтянут, канат ещё цел.

Данила спросил, видел ли он кого-нибудь из местных. Егор сказал, что с дороги к пристани спускался старик. Ему показали арбалет, и он ушёл. Больше он ничего не видел. Анна подошла ближе к столу и спросила, можно ли перебраться выше.

— С конём? — сказал Данила. — До северного моста два дня. Если там ещё пускают.

Она посмотрела на карту, на башню, потом на него.

— Я без коня могу.

Я спросил у Егора, где можно посмотреть на заставу, чтобы со стены нас не видели. Он провёл пальцем по нашей стороне и показал кусты на обрыве. Потом ткнул чуть ниже. Там к парому шла дорожка и стоял ворот, которым его тянули с запада.