Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров

Девочки сразу же оживились. Эмбер молча наблюдала за ними, погруженная в тяжелые мысли.

– Сестричка, ты сможешь вернуться домой? – через некоторое время, когда солнце начало уходить за горизонт, спросила Анна.

Эмбер поднялась с земли и посмотрела на них.

– Конечно. Ни о чем не бойтесь и идите.

– Мы еще встретимся? – спросила Мэри.

– Кто знает? Возможно, в будущем, – неоднозначно ответила жрица смерти. – Идите домой. Вас ждут родные.

Девочки помахали ей на прощание и убежали туда, где начинали зажигаться фонари. Эмбер же смотрела на них еще какое-то время, а затем развернулась и направилась обратно в лес.

– Кажется… стоит наблюдать за людьми, прежде чем прогонять… – сделала она вывод.

По крайней мере, она начала понимать Мэй намного лучше.

А между тем годы шли, поселения приумножались, а истории о роднике распространялись все дальше и дальше…

* * *

Говорят, в дремучих лесах когда-то можно было услышать тихое пение, которое эхом разлеталось среди темной дубравы. Но теперь этот лес стих. Черные деревья и густой туман стали причиной, почему многие люди не смогли вернуться, и теперь любой, кто заходил сюда, шел по пути из костей.

История о чудодейственном роднике привела к тому, что люди полностью осушили его, не оставив ни капли. С тех самых пор весна ушла из этих мест, словно проклятие настигло жадных смертных.

И все же не так давно один мужчина, отчаявшийся найти лекарство для больной жены, забрел в другую часть леса, где нашел похожий родник. Вода из него действительно исцелила женщину, и люди с новой силой начали вторгаться в лес, чтобы добыть ее.

По лесу шла девушка, облаченная в темную накидку. Она со страхом озиралась по сторонам, боясь, что черная тень придет по ее душу, когда вдруг путь из костей привел ее к тому самому роднику из слухов.

Это место казалось мрачным. Кристально чистая вода стекала по черным камням вниз, в небольшой пруд с черными кувшинками.

Туман окружил пруд, будто преграда, которая должна помешать добраться до воды.

Девушка сглотнула и сделала несколько шагов вперед.

Дрожащими руками она достала стеклянную бутылочку и собиралась набрать воды, когда вдруг за спиной послышался голос:

– Не трогай ее, Анна.

От испуга девушка уронила бутылку в пруд, и та тут же исчезла в глубинах.

Анна обернулась и увидела прекрасную, но бледную женщину с черными волосами и потухшими янтарными глазами.

– Сестрица? Это ты? – удивилась Анна. – Что ты?.. Как?..

Она начала догадываться, что девушка перед ней далеко не человек. Сама же Эмбер смотрела на подросшую Анну так, словно отчаялась.

– Не трогай эту воду. Она не спасет никого.

– Но… дядя Сэм спас свою жену! А я!.. Мэри и Лили!.. Они заболели неведомой болезнью, сестрица! Их кожа покрылась черными пятнами, и они не просыпаются!

– Я знаю. Поэтому и говорю. Эта вода не спасет никого. Жена этого человека умрет, как и все, кто коснется ее. Потому что это источник смерти.

Анна замерла.

– Источник смерти?.. Тогда – ты?..

– …тот источник, который люди знали, иссох. Источник жизни уже давно… иссох. – Лицо Эмбер стало еще печальнее, словно она пребывала в еще более глубоком отчаянии. – Остался лишь этот. И… осталась я.

Анна не понимала, о чем говорит жрица.

– То есть… если девочки выпьют эту воду… они все равно умрут?

– …да. Как и все, кто прикоснется к воде или к ним, – вздохнула Эмбер и подошла ближе. – Анна. Я помню, какими вы были в детстве. Поэтому и предостерегаю тебя. Лучше уходи. Жизнь уже покинула эти земли, навсегда ушла в небытие. Осталась лишь смерть. Смерть без начала.

Повзрослевшая девушка не могла не понять, что имеет в виду Эмбер.

– Значит… все наши беды из-за того, что люди иссушили родник… тогда… та сестра, которую ты тогда упоминала?..

Она посмотрела в лицо жрицы и поняла все без лишних слов.

– Ты ненавидишь людей, да? – сделала вывод Анна.

– …да. Я бы уже давно уничтожила вас всех, но… ты, Лили и Мэри…

Они стали причиной, почему Эмбер продолжала молча защищать свой источник от людей. Она хотела верить, что люди никогда не придут сюда вновь.

– Я дала себе зарок. Если они, как и раньше, покажут свою жадность, я не стану их останавливать. И тогда этот источник уничтожит их всех. Это будет месть за мою Мэй, которая любила вас и хотела помочь.

Эмбер вновь посмотрела на Анну.

– Уходи. И больше никогда не возвращайся сюда.

Анна опустила глаза на воду.

Все беды произошли по вине тех, кто хотел спасти своих родных… или тех, кто использовал родник в корыстных целях?

Есть ведь разница, правда?! Так почему Эмбер не понимает этого?!

Хотя… для нее разницы наверняка нет. В корысти или из добрых побуждений… люди все равно использовали родник, расходуя жизнь ее сестры.

И теперь в этих землях не останется ничего.

Анна поджала губы.

– Сестрица… можно мне остаться?

– Зачем?

– Там не останется никого, кто мне дорог. Если они все умрут… то какая разница, вернусь я или нет?

Эмбер промолчала.

– Нет, Анна. Разница есть. Ты все еще можешь выжить и идти дальше. Ты будешь помнить этот урок и, возможно, спасешь людей от этой ошибки. Так что просто покинь это место.

– Ха-ха, ты все еще хочешь спасти хоть кого-то? Ты… добрая, сестрица.

Эмбер непонимающе посмотрела на нее.

– Я? Добрая?

Понятия «добро» и «зло» остались лишь в детских книжках.

В жизни они не работают.

Анна с грустной улыбкой смотрела на Эмбер, и та лишь вздохнула.

– Иди, Анна. Пусть хотя бы ты обретешь счастье.

Девушка кивнула и побрела прочь из умирающего леса.

А жрица смерти еще долго смотрела на свой родник, пребывая в тяжелых мыслях, вспоминая прошлое.

Ее бледные губы бессильно двигались, пока она нашептывала знакомые мотивы:

О, тот, кто в лес идет, запомни:Законы там у них свои.Коль потерялся ты, погибельПришла твоя; ты с ней смирись.Коль ты забрел, дары вкушая,Покройся страшной чернотой;И не ищи святую воду,Ведь смерть пришла уж за тобой.

Кровь ее – бирюза

Рия Альв

«Хуже всего умирать весной», – так она думала, лежа на иссохшей земле и глядя в пылающее небо. И все же даже мертвая природа пустыни в хонсу[1], казалось, оживала. А она собиралась умереть, обессилев после бесконечного перехода по пескам. Кожа ее была сожжена, ноги стерты до крови. Не осталось сил даже чтобы перевернуться и не глядеть больше на выжигающее глаза солнце.

Смерть подступала, неотвратимая, как песчаная буря, как еженощный спуск Ра в Дуат[2]. И пустыня, огромная и древняя, словно Апоп[3], проглотила ее жизнь, едва заметив.

Ей казалось, что она почти дошла до города. Она не знала, помогли бы ей там. Она не знала, куда шла на самом деле. Не знала откуда. Не знала зачем. Не помнила даже своего имени. Но она шла сквозь пустыню, пока не упала, когда солнце пронзило ее одним из своих лучей. Она останется здесь. Ветра обглодают ее кости. Пески укроют то немногое, что от нее останется.

Смерть подступала, нависла над ней черной тенью. Странница вгляделась смерти в лицо, та посмотрела в ответ золотом глаз с тонким вертикальным зрачком.

– Верни меня в долину тростника, – попросила Странница у Смерти, – верни меня домой.

Смерть кивнула ей. И не было никого прекраснее ее Смерти. И золотой диск солнца покоился на голове ее между острых ушей.

* * *

– Яхмос! Ты там умерла, что ли?! – раздался раскатистый женский голос.

Яхмос потянулась, разминая затекшую от долгого сна спину, и сладко зевнула. Ей снилось что-то приятное, но она не смогла вспомнить что. Она потянулась еще разок. Погода для середины шему[4] выдалась на удивление приятная, солнце не успело еще раскалить землю, а ветра не сбивали с ног, раня лицо песком.

Яхмос потерла глаза, думая, не понежиться ли ей на мешках со льном еще немного.

Ткацкий челнок, прилетевший точно в затылок, нарушил ее планы. Яхмос ойкнула и скривилась. Потерев голову, взъерошив коротко стриженные белоснежные волосы, Яхмос бросила недовольный взгляд в окно, из которого в нее бросили челнок.

Пусть Мэат часто говорила, что уже на полпути к Дуату, бросок у нее что надо.

– Тебе Себек[5] ноги и руки поотгрызал? – недовольно спросили из дома.

Яхмос потянулась еще раз, с показательной внимательностью оглядела себя от ладоней до плеч и от стоп до бедер. Отметила, что с начала перета[6], кажется, еще немного выросла, хотя и так была выше большинства местных женщин.

– Вроде бы нет! – бодро крикнула она в ответ.

– Тогда почему ты, дрянная девка, валяешься на этих мешках, если они давно уже должны быть перетащены в мастерскую?! – Мэат наконец сама показалась в окне.

Седеющие брови нахмурены, лоб пошел морщинами, чуть сгорбленная от долгой работы за ткацким станком фигура, а сама угрожающе стоит, уперев руки в бока. Пусть Яхмос иногда называла ее старухой – в ответ на «дрянную девку», – Мэат была весьма крепкой для своих почтенных лет. Сколько же ей? Яхмос склонялась к тому, что она застала еще древних чудовищ, ходивших по земле. Сейчас пустыня пересыпала песком их кости, а Мэат жила. Поэтому Яхмос предпочитала ее не злить и покорно взвалила два мешка на плечи. Это были последние, что у них остались с прошлого шему, сейчас они надеялись на новый обильный урожай.

– Не надорвись, – бросила Мэат.

– Да я и тебя в придачу могу поднять.

Мэат покачала головой, оправила ровно остриженные по плечи волосы. Яхмос ей широко улыбнулась. Она была высокой, нескладной, но жилистой. Силы в ее нелепом теле было предостаточно. Именно поэтому три года назад Мэат и ее муж Сатни подобрали Яхмос. Им, давно потерявшим сына и не заведшим больше детей, на старости лет нужна была помощь, а Яхмос – дом. У нее получалось зарабатывать на жизнь воровством, но все же лучше коротать холодные пустынные ночи и жаркие дни под крышей.

Сначала Яхмос помогала только по дому и на пивоварне вместе с работниками, а потом, явив скрытые таланты, взялась за счета и торговлю. На семейной пивоварне Яхмос и нашли, когда она, переоценив силы, упилась краденым и уснула. Несмотря на то что Мэат любила браниться, добрые все же были люди. Иные бы на месте убили.

Яхмос быстро перетаскала все мешки, чтобы не раздражать старуху больше. Пристроив их рядом со станком, она и челнок вернула на место. Потыкала пальцем разноцветные натянутые нити, потянула одну и отпустила, позволив вибрировать.

– Куда руки тянешь? Это тебе не арфа! – прикрикнула на нее Мэат.

Яхмос отскочила от станка. В первый год Мэат пробовала обучить ее ткацкому ремеслу, но оказалось, что «от кошки в этом деле толку больше, чем от тебя, пустоголовая». Яхмос не сильно расстроилась. Она могла часами сидеть и смотреть, как цветные нити свиваются под руками Мэат в узоры, но у нее самой не хватало внимательности и усердия. Хотя если дело доходило до письма и счета, проблем не возникало. Еще ей удивительно хорошо удавалось приготовление целебных снадобий, хотя Яхмос не помнила, чтобы кто-то ее этому учил.

– Готовые одеяния возьми! – крикнула ей Мэат, когда Яхмос уже собиралась уходить.

– Откуда ты знаешь, что я в храм? – спросила она, но руки все же вытянула. На них тотчас аккуратной стопкой легли одеяния из светлого льна.

– У тебя лицо такое довольное, словно ты телегу фруктов стащила.

– Так, может, я фрукты воровать и иду? – весело оскалилась Яхмос.

И тут же получила легкий, особенно по меркам Мэат, подзатыльник.

– Беги уже. – Мэат развернула ее к двери и толкнула в спину. – Только возвращайся до вечера. Будет буря.

– Да ладно тебе, – бросила Яхмос через плечо. – Откуда ты?.. – Но осеклась, наткнувшись на строгий взгляд подведенных сурьмой глаз.

– Ах да, колени.

– Колени никогда не врут.

Возможно, Мэат тоже стоило заделаться жрицей и предсказывать погоду. Хотя жрецов Яхмос не любила.

Пообещав, что вернется пораньше, она выскочила на улицу. День стоял безветренный, и солнце успело нагреть воздух. Яхмос перебегала между тенями домов и раскидистых пальмовых листьев. Шему был в самом разгаре, и Нил, ласково обнимающий город своим телом, огромным, как у змея Апопа, еще не разлился. Не принес в Пер-Бастет[7] толпы паломников, прибывающих к храму Бастет, что из земель, подвластных пер-а[8], что из других, дальних и непонятных. Кожа этих людей была светлее, а волосы цвета льна или огня, они говорили на странном языке и звали Бастет Артемидой[9]. Но и на них Яхмос не была похожа.

Хотя Мэат, расспрашивавшая их, говорила потом, будто далеко-далеко на севере, если верить чужим рассказам, живут люди, чья кожа и глаза еще светлее, а волосы – такие же белые, как у Яхмос. Но сама она, смуглокожая и темноглазая, была уверена, что и на них тоже ни капли не похожа. Да и если бы она приплыла сюда, случилось бы это во время ахета[10], как бы она тогда оказалась в пустыне в шему? На беглую рабыню она ничем не смахивала. Те цветные одежды, в которых ее нашли, сейчас изорвались, но были достойны богатой госпожи.

Прожив в Пер-Бастете шесть лет, Яхмос изучила каждый его уголок, но так и не стала полностью своей. Из-за волос она всегда выделялась среди толпы, как луна на небе. Потому ей и дали имя Яхмос, лунное дитя, слишком звучное для простой бродяжки без прошлого.

Отвернув от Нила, Яхмос пошла вдоль одного из каналов, обнимавших храм с двух сторон и укрытых деревьями. Святилище Бастет – сердце города; из-за того, что он сам поднят насыпью, храм можно увидеть из любой части. Словно чтобы ты ни на мгновение не забывал о кошачьей богине. Широкую, опаляемую солнцем дорогу стерегли статуи божеств. Яхмос предпочитала не ходить там, чтобы лишний раз не попадать под их устрашающие взгляды. Преддверие храма возвышалось огромной стеной, изукрашенной барельефами. Казалось, даже если составить десяток домов друг на друга, они не достигнут его вершины.

Подходя к храму, Яхмос часто думала: в тот первый день, что заставило ее пересечь половину города, чтобы рухнуть рядом с храмом? Уж не желание ли укрыться в его тени, широкой, как Нил на разливе?

Сейчас в этой тени ее ждали. На фоне громадного, как сами боги, храма фигурка жрицы казалась совсем крохотной. Когда Яхмос приближалась со стороны рыночной площади, пройдя сквозь шум и толкотню, всегда чувствовала себя немного оглохшей и часто начинала выкрикивать приветствия, только завидев белый силуэт. За это ее всегда ругали. На самом же деле Яхмос вовсе не нужно было кричать, чтобы заявить о себе. Иринефер узнавала ее по шагам.

Кошачьи уши на ее голове дернулись, пушистый хвост качнулся из стороны в сторону, и Иринефер, как всегда погруженная в свои мысли, встрепенулась. Когда желтые глаза с сузившимся до тонкой, точно игла, щелки зрачком поймали взгляд Яхмос, на губах Иринефер уже играла приветливая улыбка.

– А ты никогда не носила никакой другой одежды? – спросила Яхмос, когда с приветствиями было покончено.

То была обязательная и не самая короткая часть разговора, ведь Иринефер считала своим долгом расспросить обо всех делах и здоровье Мэат и Сатни. Яхмос даже немного сердилась поначалу: про саму Яхмос она так не спрашивала. Иринефер, смеясь, отвечала, что в Яхмос здоровья хватит на десятерых.

И вот когда Яхмос в красках пересказала все сетования старухи про колени и с таким размахом изложила, как они со стариком и его работниками перекатывали на склад пивные бочки, будто событие это было сравнимо с одной из битв Сета с Гором[11], тогда она передала одежды.

Семья Мэат занималась изготовлением одежды для жриц чуть не со времен сотворения мира. Другие заказы она могла доверить помощницам и ученицам, но для храма всегда шила сама. Яхмос считала, что это пустая растрата ее мастерства. Скучнее и проще одежд, что носили жрицы, придумать было нельзя. Прямой светлый кусок ткани без всяких узоров. Яхмос, чаще всего носившая свободную и яркую одежду, никогда бы не надела нечто подобное.

– Может быть, в совсем раннем детстве, которого я не помню, – ответила Иринефер. Задумавшись, она постучала заостренным ноготком по губам.

Иринефер нравилось иногда подкрашивать губы и подводить глаза. Жрицам же это было разрешено лишь по большим праздникам.

– А что бы ты хотела надеть?

– Мне нельзя надевать ничего другого.

– Я же спрашиваю, что бы ты хотела, а не что тебе можно.

– Какая разница, что я хочу, если все равно нельзя?

– Ну представь, что можно.

– Зачем, если я точно знаю, что нельзя?

Яхмос готова была взвыть. Иногда казалось, что они с Иринефер говорят на совершенно разных языках.

– Мне интересно знать, что тебе нравится! – Яхмос так распалилась, что ударила себя в грудь. Вышло больно.

– Зачем? – Иринефер непонимающе посмотрела на нее.

Захотелось пару раз удариться о храмовую стену, но уже головой.

– Потому что мы подруги и мне интересны о тебе разные вещи! – Яхмос научилась даже в пылу эмоций кричать одной интонацией, не повышая громкости голоса на самом деле.

Уши Иринефер были слишком чувствительными. Яхмос боялась, что сейчас придется объяснять, почему это подругам интересны всякие незначительные вещи друг о друге, но Иринефер сжалилась над ней и задумалась. Снова постучала коготком по губам.

– Я не знаю, – наконец сказала она, – сложно представить что-то другое, когда привыкла к одной одежде.

Яхмос вздохнула. Зверолюди считались ближайшими потомками богов, божественного дыхания в них – куда больше, чем в людях, оттого они малочисленны. И потому же их берегли, с самого рождения и до смерти, не выпуская из храма того божества, потомками которому они приходились.

Считалось, что даже земля за пределами храма не– достаточно чиста, чтобы любимые дети богов ступали по ней. Если зверолюди начнут жить в городах, заниматься тем же трудом, что и обычные смертные, тем прогневают богов, и падет их кара на весь Та-Кемет[12].

Запрет этот подкреплялся не одной лишь угрозой. Шею каждого зверочеловека сковывал ошейник. Говорили, что он задушит отступника, стоит лишь отойти слишком далеко от храмовых стен.

Услышав об этом впервые, Яхмос подумала, что даже у презираемых рабов больше возможностей сбежать, чем у почитаемых всеми потомков богов. Иринефер строго запретила ей высказывать такие мысли, за них можно было лишиться головы.

Каждая часть жизни зверолюдей была подчинена строгим распорядкам. Стены храмов слышали их первый плач. Всевидящие глаза богов безучастно наблюдали, как их разлучают с родителями. Вся жизнь их проходила подле ног божественных статуй в молитвах за благополучие Та-Кемет и долголетие пер-а. Последнему их выдоху, с которым ка и ба[13] покидали тело, тоже внимали лишь стены святилищ.

Крохотный мир божественного дома, который ты покинешь, лишь отправившись в далекий путь до Дуата. Яхмос охватывал ужас от одной мысли об этом.

– Бирюза, – вдруг сказала Иринефер, – если бы мне было дозволено, я носила бы бирюзу.

– Потому что в нее, пролившись, обратилась кровь Бастет? – без особого энтузиазма спросила Яхмос.

Иринефер помотала головой, черные волосы ее, ровно подстриженные по плечи, как и у всех жриц кошачьего храма, разлетелись вороньими перышками.

– Кости их – серебро, плоть – золото, а волосы – лазурит[14], – произнесла она заученные слова о божественных обликах, – но все же мне больше… – она замялась, а потом будто вытолкнула из себя непривычное слово: – нравится бирюза.

– Я принесу тебе бусы из бирюзы, – пообещала Яхмос.

Глаза Иринефер удивленно расширились.

– И что я буду с ними делать?

Яхмос улыбнулась.

– Хранить, как самый страшный секрет.

* * *

Яхмос задумчиво повертела в руках усех[15] – ворот состоял из более мелких вытянутых камушков бирюзы, крупные же свисали по краям. Такое украшение оживило бы даже унылые одежды храмовой жрицы. И все же оставалась одна проблема.

– Что же вас смущает, драгоценная госпожа? – Торговец хитро прищурился, глядя на Яхмос. – Вы выбираете украшение себе, разве может столь прекрасная девушка жалеть средств, чтобы подчеркнуть свою красоту?

Яхмос чуть не расхохоталась. Любому, кто сомневается в себе, воистину стоило пройтись по торговым рядам с тугим кошельком. Через некоторое время от похвал, сыплющихся со всех сторон, ощутишь себя подобным богам.

– Это в подарок, – сухо отозвалась она.

– Тем более, – сразу же переключился торговец, – выбираете подарок сестре или матери? Такое украшение сможет передать всю полноту ваших чувств.

Вздохнув, Яхмос подумала, что всю полноту ее чувств не передали бы и сокровищницы всех жен пер-а. Иринефер слишком много сделала для нее, чтобы это можно было оценить какой-либо вещью.

– Дело не в цене, – сказала Яхмос, и глаза торговца тут же жадно загорелись. – А в том, что это украшение должно быть удобно спрятать.

Иринефер нельзя будет показать подарок. Даже по праздникам им разрешалось надевать лишь определенные украшения, а любые подарки жрецам и жрицам были запрещены. Жрецы-зверолюди общались с людьми, но считалось, что им лучше бы не выделять никого и печься о благополучии всех в равной степени.

– Такое никуда не упрячешь. – Из-за спины торговца вынырнула девушка на пару лет младше Яхмос.

– Уйди, дочь, – шикнул на нее торговец, решив, что она сейчас прогонит покупательницу, но девушка шикнула на него ровно в той же манере.

– Подожди, отец! – Она вытащила что-то из небольшого мешочка и протянула Яхмос.

На ладонь опустилось странное ожерелье. На тонкой золотой цепочке висела фигурка, вырезанная из кусочка бирюзы. Яхмос сначала не поняла, что это, столь необычным было изображение: на лунном полумесяце, точно на судне с парусом, сидела кошка. Казалось, что они вместе, луна и кошка, плыли куда-то подобно Ра, совершающему свой ежедневный путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хонсу – название месяца в древнеегипетском календаре; примерно соответствует марту. Один из месяцев сбора урожая. На месяц хонсу приходилось окончание периода уборки урожая ячменя и начало сбора льна. (Здесь и далее все примечания без указания на то, чьи они, принадлежат конкретным авторам.)

2

Согласно египетской мифологии, каждую ночь Ра, бог солнца, отправляется в подземное царство, что символизирует заход солнца. Дуат – загробное царство, куда души отправляются после смерти.

3

Апоп – огромный змей, с которым Ра сражается каждую ночь во время своего путешествия по подземному Нилу.

4

Шему – сельскохозяйственный сезон в Древнем Египте. Период жары, засухи и сбора урожая примерно с середины (начала) февраля до середины (начала) июля.

5

Себек – бог-крокодил.

6

Перет – сельскохозяйственный сезон в Древнем Египте; длился с начала октября по конец февраля.

7

Пер-Бастет – египетское название города, более известного под греческим названием Бубастис.

8

Пер-а – древнеегипетское название фараона; само слово «фараон» пришло из греческого.

9

Греки отождествляли египетских богов со своими, и у некоторых египетских божеств есть греческие «аналоги», хотя на самом деле их функции и образы не так уж близки.

10

Ахет – сельскохозяйственный сезон в Древнем Египте, период с июля по ноябрь, время разлива Нила.

11

Сет и Гор – божества-антагонисты, боровшиеся за власть над Египтом.

12

Та-Кемет – название Египта, означающее «Черная земля».

13

Душа в древнеегипетской концепции имеет несколько частей, каждая со своей функцией; так, ка отвечает, например, за характер и судьбу, а ба – за совесть. Ка может также представляться как некий астральный двойник человека, способный вселяться в людей, а ба способна овладевать животными.

14

Ряд устойчивых эпитетов, которыми описывают божественные тела. Про кровь богов обычно не говорится, но в ряде мифов пролитая кровь богов становится бирюзой.