Золотые штрихи гинкго

Пока у него не было ни одного убедительного доказательства, только обрывки чужих разговоров и собственные догадки. Никто ведь не мог объяснить, почему убийца выбирал определенных людей и каким образом ему удавалось раз за разом ускользать от гончих.

Суми медленно повел хвостом.

— С предчувствиями у тебя всегда было плохо. Еще утром уверял, что дождя не будет.

— Зато сегодня кровавому художнику труднее работать, — заметил Кохаку. — Под дождем его рисунки расплывутся. Совсем как ты.

— Какой ты сегодня добрый, — фыркнул Суми.

— Сперва нужно найти кого-нибудь, кто знает местных. Пока что этого будет достаточно.

— Всегда довольствуешься малым, — буркнул кот, брезгливо осматривая пыльные, потемневшие татами. — Только почему это должно касаться и меня?

Кохаку развернул футон и вытряхнул из складок соринки. Сразу запахло затхлой соломой и постель не мешало бы вынести на просушку. Хозяин показался ему доброжелательным, а за такую плату требовать лучших условий было бы совестно, он бы не хотел тревожить его напрасно. Знал же, что надолго здесь не задержится.

— Завтра с утра пойдем в порт, — сказал Кохаку, снимая верхнее кимоно. — Выспись как следует, избалованный кот.

Суми забрался на футон, немного потоптался и улегся у его ног.

— А сам-то? Небось одному скучно стало, вот и призвал меня, чтобы было с кем поболтать.

— Угадал, — усмехнулся Кохаку и лег на спину, заложив руки под голову. — Только ты особо не болтай. Услышат еще, как я сам с собой разговариваю, и точно примут за безумца.

Кохаку закрыл глаза.

Перед отъездом из Хокумати он сказал бабушке, что собирается писать пейзажи. И это ведь было правдой, хоть и не всей. Он давно мечтал повидать незнакомые края, но Сэйхоку выбрал по другой причине. Известия о кровавом художнике тревожили его с тех пор, как в письме знакомого торговца он впервые прочел упоминание своей кисти.

Сэйхицу принадлежала роду Накагава и передавалась наследникам вместе с наставлениями, которые запрещалось разглашать посторонним. Она была одной из шести ихо, реликвий, сохранивших в себе волю древних богов. Не знавший ее истинных свойств человек вполне мог поверить, будто Сэйхицу способна на убийство. Однако кисть даровала нарисованному жизнь, а не отнимала ее. Для этого требовались кровь наследника и часть его сил. Даже Суми не мог покинуть бумагу без призыва своего хозяина.

Больше всего Кохаку беспокоило то, что горожане говорили не просто о художнике, чьи портреты предвещали смерть. В слухах все чаще упоминали именно его кисть. Мириться с подобной клеветой на наследие своего рода он не собирался. Впрочем, прежде следовало понять, для чего убийца оставлял портреты на виду у всех.

Кохаку допускал, что художник мог обладать даром предвидения. Среди демонов встречались наделенные необычными способностями, и некоторые из них умели предчувствовать чужую смерть. Быть может, неизвестный пытался предупредить будущих жертв? Но тогда зачем изображать их на бумаге, вместо того чтобы обратиться к ним лично? И почему портреты появлялись незадолго до убийств, не оставляя людям времени спастись?

Нет, Кохаку все больше склонялся к мысли, что художник и убийца были одним лицом. В каждом преступлении повторялся один и тот же порядок: сначала появлялся портрет, затем находили тело. Сами рисунки, насколько ему удалось выяснить, отличались тщательностью исполнения. Человек, способный с таким усердием изображать чужие страдания, едва ли делал это ради простого предупреждения. Скорее, в портретах заключался особый смысл, понятный лишь их создателю. Кохаку, сам посвятивший многие годы живописи, хорошо знал, как много художник способен вложить в работу, не объясняя своего замысла ни единым словом.

Он повернулся на бок. Выходило, что преступник либо пользовался неизвестной ему силой, либо намеренно заставлял горожан поверить в причастность Сэйхицу. Но откуда убийце вообще стало известно о существовании кисти Накагава? Об ихо знали немногие, а истинные свойства реликвий наследники хранили в тайне. Следовало выяснить, кто первым связал убийства с божественным предметом.