
Полная версия:
Призрак
Кровать. Лиза. Окно. Кукла.
Он стоял и считал до десяти. Потом до двадцати. Потом вернулся в спальню и лёг, и глаза его были открыты ещё долго.
Кира проснулась от солнца и от звука. Звук был хороший: Лиза внизу, на кухне, звенела ложкой о чашку и разговаривала с кем-то — с куклой, что ли, — беззаботно, нараспев, как разговаривают дети с теми, кто им не отвечает.
Кира спустилась. Умылась. Заварила чай. Спросила:
— А папа где?
— Наверху спит, — сказала Лиза. — Он же ночью на чердак ходил. Мама, а ты знаешь, что кукла смотрела на меня ночью?
— Лиза, — осторожно сказала Кира, — так бывает со старыми вещами. Они немножко двигаются, когда день и ночь меняются, от тепла и холода.
— Это не так, — спокойно сказала Лиза и отпила из чашки. — Она смотрела на меня. А утром она смотрит ещё лучше.
Кира поставила чашку. Вытерла руки о халат. Прошла по коридору в детскую — первую комнату справа от лестницы, — открыла дверь и увидела тумбочку.
Куколка стояла лицом к кровати.
Косички. Сарафан. Спокойное вырезанное лицо — но теперь не к окну, а прямо на спящее место, на подушку, на ямку в ней, оставшуюся от головы Лизы.
И — самое странное — на запястье у куклы, на тоненькой деревянной ручке, блестело что-то тёмное. Кира подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела.
Это было слово.
«МОЙ»
Всего одно слово, вырезанное по дереву ножом — старым и неторопливым, аккуратно, по букве, снизу вверх, как вырезают те, кто привык работать без спешки.
Кира повернулась на звук. За её спиной, в конце коридора, у лестницы, стояла та самая большая кукла — с длинными деревянными руками и спокойным лицом. Она стояла на своём месте, под лестницей, в простенке.
Лицом к детской.
Кира не закричала. Она видела в жизни плохое и умела не падать. Она закрыла дверь детской, прошла в гостиную, села на подушечный штаб, взяла чашку, отпила, поставила чашку.
А потом крикнула наверх, ровно и громко, как кричат не от страха, а чтобы дом услышал:
— Марк! Марк, спускайся. Мне нужно, чтобы ты на это посмотрел. Сейчас.
Глава 3. Шаги наверху
Днём дом был на их стороне.
Это и сбивало. Днём он был обычным старым домом: тёплым, пахнущим деревом и прошлогодними яблоками, со скрипучими ступеньками, которые Марк пообещал себе укрепить, и с окнами, через которые в комнаты ложились длинные косые полосы света. Кира утром стёрла с куколки вырезанное слово — просто соскоблила кончиком ножа, никому не говоря, — и дерево под ним оказалось чистым, светлым, как будто слова там никогда и не было. Она долго держала куколку в руках и смотрела на неё, и куколка смотрела в ответ своим спокойным вырезанным лицом. Из всех вещей в доме она была самой невинной. Кира почти убедила себя, что им всё померещилось.
Почти.
Днём Марк поднялся на чердак — при свете, один, с рулеткой и фонариком, — чтобы всерьёз рассмотреть то, о чём ночью сказал жене двумя словами: пыль и пятно.
Следы.
Тонкая серая пыль лежала по всему чердаку ровным слоем, полувековым, нетронутым. И только посередине её прорезала линия следов — маленьких, узких, босых. От люка к дальней стене. Ни обратно, ни в стороны — ничего. Как будто тот, кто ходил, дошёл до угла и остался там.
Марк измерил рулеткой: от люка до стены выходило одиннадцать метров. Потом постоял, глядя на следы, и поймал себя на глупой, нелепой мысли: надо бы сфотографировать. Он сфотографировал. Посмотрел на снимок на экране — снимок не помогал. На фотографии это выглядело как пыль. Вживую это выглядело как то, что сюда ночью приходил кто-то, кому принадлежат маленькие босые ноги.
А ещё на стене, на уровне груди, было пятно. Вчерашнее гладкое пятно — сегодня оно было глубже. Штукатурка тут стёрлась до самой дранки, и Марк, присмотревшись, увидел в стёртом месте то, чего вчера разглядеть не успел: очертания. Пять длинных пальцев. Ладонь, прижатая к стене и повёрнутая немного внутрь, — не удар, не царапина, а именно прижатая. Так прижимаются, когда слушают через стену.
Он стоял перед этим отпечатком долго. Потом достал из кармана ключи, положил их ладонью на стёртое место — проверить, на что оно похоже на ощупь.
Стена была тёплая.
Не «нагрелась от солнца» — за этой стеной, этажом ниже, была детская. Лизина комната. И ладонь, судя по всему, лежала здесь не случайно: ровно над тем местом, где стояла Лизина кровать.
Марк убрал ключи, спустился с чердака и впервые за много лет пожалел, что у него нет рядом отца, которому можно позвонить и спросить — не про чердак, про вообще. Про то, как жить, когда в жизнь входит то, чему нет названия.
За ужином они договорились не говорить при Лизе.
Не сговаривались — просто оба это поняли без слов, как понимают, что ребёнку не надо знать про деньги, пока он ест суп. Лиза рассказывала про сад: она весь день провела там, под яблоней, и нашла в траве старый волчок, и выкопала стакан, и обнаружила, что если кричать в старую ржавую трубу, торчащую из земли возле забора, труба отвечает эхом — только эхо какой-то неправильное, глубокое, будто отвечают из-под земли.
— Я кричала туда: Ау! — рассказывала Лиза с набитым ртом. — И оно отвечало. Только долго-долго.
— Больше туда не кричи, — ровно сказала Кира.
— Почему?
— Потому что соседям.
— Соседи всё равно закрывают окна, — сообщила Лиза с тем удовольствием, с каким говорит человек, который всё знает. — Я сегодня мимо ходила, а тётя Нина меня увидела и зашла в дом и закрылась. Хотя я её даже не трогала.
— Откуда ты знаешь, как её зовут? — спросил Марк.
Лиза пожала плечами и занялась картошкой.
После ужина Марк и Кира вымыли посуду вдвоём — Лизу отправили в детскую собирать игрушки, — и, стоя у раковины, проговорили то, что копилось два дня.
— Следы на чердаке, — сказала Кира. — Я знаю. Ты ночью светил там, и я слышала, как ты молчал.
— Откуда ты…
— Я стояла на лестнице, — сказала она. — Я видела твой фонарик через щель люка. Я стояла и ждала, пока ты спустишься. И ты спустился и сказал: пыль. — Она выключила воду и вытерла руки. — Марк. Я сегодня соскоблила с куклы слово. Ты знаешь, что было написано?
— Ты мне утром сказала — царапина.
— Мой, — сказала Кира. — Одно слово. Вырезано ножом. Старым ножом, по дереву, снизу вверх — так вырезают люди, которые привыкли работать. — Она помолчала. — И кукла под лестницей. Большая. Утром она смотрела на детскую. Я её вчера видела, когда мы заезжали, — она смотрела на дверь. Я помню, Марк. Я всегда помню такие вещи.
— Знаю, — тихо сказал он.
— Я не сумасшедшая.
— Ты не сумасшедшая.
— Тогда скажи мне, что там на чердаке, — сказала она, — потому что я боюсь спросить. Я боюсь, что ты скажешь: следы.
— Следы, — сказал Марк. — Босые. Маленькие. От люка до стены. И на стене — отпечаток ладони. Он слушал, Кира. Кто-то стоял у стены и слушал Лизину комнату.
Кира не закричала, не заплакала. Она опустилась на табурет у стола, сложила руки и посмотрела на тёмное окно над раковиной, за которым стоял их новый сад, а в саду — чёрная громада яблони.
— Три семнадцать, — сказала она.
— Что?
— Сегодня ночью, когда начались шаги, я посмотрела на часы. Три семнадцать.
Марк присел рядом с ней. И сказал вслух:
— Завтра же я иду в район. Найду кого-нибудь из стариков. Спрошу про этот дом в лоб.
— Тебе никто не скажет.
— Скажут. Тот, кто продал нам дом, не сказал. Значит, скажет кто-то, кому мы не клиенты. Старики не боятся говорить с теми, кто уезжает. Они боятся говорить с теми, кто остаётся.
— Почему?
— Не знаю, — честно сказал Марк. — Догадываюсь.
Он лёг с будильником. Поставил на три пятнадцать — чтобы успеть. Кира легла рядом, не раздеваясь, в кофте и джинсах, и, когда он посмотрел на неё, сказала:
— Не начинай. Я иду с тобой наверх, и точка.
В три пятнадцать будильник зазвенел. Они выключили его и сели в кровати, в темноте, и стали ждать. Дом был тих. Тих так, как бывает тихо в морозную ночь в деревне: до звона в ушах, до собственного сердца.
В три семнадцать шаги начались.
Наверху, по чердаку: шаг, шаг. Пауза. Шаг, шаг. Ровно, неторопливо, размеренно — как ходит человек, который знает свой маршрут и не собирается его менять. И — Кира услышала это раньше Марка, она была ближе к стене — между шагами что-то ещё: тихое, деревянное, шаркающее. Звук переставляемых вещей. Пересаживаемых. Как будто кто-то ходил по чердаку и расставлял по местам то, что хранилось там полвека.
Они встали. Марк взял фонарик, Кира — тяжёлый литой подсвечник с камина, не для того чтобы бить, а чтобы руки были заняты, — и они пошли по коридору к люку. Люк был приоткрыт, как и вчера, хотя вечером Марк закрывал его и придвигал к крышке картонную коробку. Коробка стояла в метре от люка — аккуратно, ровно, как её поставили.
Он открыл люк — и шаги наверху прекратились.
Не убежали. Не затопали, не грохнули, не стихли постепенно. Просто на очередном шаге — всё. Тишина. Как будто наверху кто-то замер, слушая их.
Марк полез первым. Кира — за ним, и её рука на его плече дрожала, но сама она дышала ровно.
Чердак лежал в лунном свете из слухового окна — серый, знакомый, пустой. Пыль, балки, короба, перевёрнутый ящик, швабра, ласточкино гнездо под коньком. Никого.
Но следы были другие.
Вчера — одна линия: от люка к стене. Сегодня их было три. Одна — та же, старая. Вторая — от стены обратно к люку, но не до конца: она обрывалась на середине чердака, среди пыли, как будто идущий растворился. И третья — тонкая, детская, вела не от люка и не к люку, а вдоль стены, вдоль самой стены, к тому самому месту, где стёрта штукатурка. К месту, где — этажом ниже, через балку и доску — спала Лиза.
— Марк, — прошептала Кира.
— Я вижу.
Он подошёл к стене. Фонарик упал на стёртое пятно — и Марк отступил на полшага, потому что пятно изменилось. Вчера это была стёртая штукатурка. Сегодня в дранке, в самой древесине, проступал отпечаток. Не нацарапанный, не нарисованный — вдавленный, как будто в пластилин вдавили ладонь и оставили её так на пятьдесят лет. Пальцы длинные, узкие. Взрослые.
Мужская рука.
— Это не ребёнок, — прошептала Кира за его спиной.
— Нет, — сказал Марк. — Не ребёнок.
— А следы — детские.
— Да.
— Марк. — Кира сглотнула. — Там двое.
Он не ответил. Не потому что нечего было сказать — потому что ответ был, и оба они его знали. На чердаке ходил ребёнок. А у стены стоял и слушал взрослый.
Или один делал и то и другое. По очереди.
— Уходим вниз, — ровно сказал Марк. — Сейчас же.
Они спустились. Марк придвинул к люку не коробку, а тяжёлый сундук из прихожей — весь, как был. Кира стояла внизу, не поднимая головы, боясь смотреть в темноту чердачного проёма. И когда крышка легла на место и Марк спрыгнул, она сказала — тихо, очень тихо, так, что услышал только он:
— Он слушал нашу дочь. Стоял над её головой и слушал, как она дышит.
— Кира…
— Я всё пойму, — сказала она, и голос у неё был твёрдый, твёрже, чем он ожидал. — Дом. Старые деревяшки. Что угодно. Но когда кто-то стоит над кроватью моего ребёнка и слушает её дыхание — это уже не дом. Это уже кто-то.
Внизу, в детской, тихо спала Лиза — в своей кроватке, на белой подушке, с маленькой деревянной куколкой в сарафане, которую она вечером взяла с тумбочки и положила под бок. Кира посмотрела на неё в дверях долго — на спящую дочь, на поднятую коленку, на разметавшуюся прядь на щеке, — и впервые за два дня у неё дрогнул подбородок.
— Я заколачиваю люк, — сказал Марк. — Завтра с утра. Наглухо.
— А сегодня?
— Сегодня я не сплю, — сказал он. — Ты спи. Я послежу.
Он не спал до утра. Сидел в коридоре на табурете, спиной к стене, с фонариком на коленях и телефоном в руке. И под утро, когда за окнами посерело, Марк услышал из детской — единственный раз за всю ночь — то, чего не услышал бы, если бы спал.
Лиза во сне, не просыпаясь, произнесла — спокойно, ласково, как отвечают старому знакомому:
— Хорошо. Мы будем тихие.
И повернулась на другой бок.
Утром Марк полез в подвал за досками — заколачивать люк требовалось чем-то настоящим, не картонкой, — и, вытащив из-под лестницы старый ящик с инструментом, остолбенел.
У дальней стены подвала, там, где вчера стояли пыль и старый хлам, стоял сундук. Большой, окованный, с медными скобами. Вчера его здесь не было — Марк заходил в подвал дважды, с фонариком, осматриваться.
Он стоял вплотную к стене, накрытый сверху пыльным платком, и на крышке его, вырезанное по дереву, читалось слово:
«ГОСТИ»
Глава 4. Прежний жилец
Марк спустился в подвал утром — за досками, чтобы заколотить чердачный люк, — и вместо досок нашёл сундук.
Он стоял у дальней стены, там, где вчера были пыль, ящики и старый хлам. Большой, окованный, с медными скобами, потемневшими до зелени. На крышке, вырезанное по дереву, читалось слово: «ГОСТИ». На сундуке лежал пыльный платок — аккуратно, по центру, как накрывают тесто, которое должно подойти.
Марк постоял перед ним, не двигаясь. Подвал был холодный и тёмный; только от открытой двери падала косая полоса света, и в этой полосе медленно кружилась пыль. Потом он развернулся, поднялся наверх и позвал жену — ровным голосом, каким вызывают сантехника.
— Не тот сундук, — сказала Кира, спускаясь следом. — Ты им закрывал люк. Другой, из прихожей.
— Не тот.
— Он не был здесь вчера. Мы осматривали подвал в первый же день. Тут были пыль и хлам.
— Тут были пыль и хлам, — согласился Марк.
— А теперь — сундук с надписью гости. — Кира сглотнула. — Марк, он нас впускает. Мы для него гости. Он нам постелил.
Оба понимали, что открыть сундук нужно. Оба боялись. Боязнь была не перед содержимым — перед самой ясностью: пока сундук закрыт, это просто старая мебель. Откроешь — и всё станет историей, с которой придётся жить.
— Лиза? — спросил Марк.
— В саду. На качелях. Я вижу её из окна.
— Тогда открываем.
Крышка поддалась с долгим сухим стоном — медь скрипела, как старый замок. Изнутри потянуло не прелью, а сухостью: запахом старой бумаги, старого сукна, старой жизни, которая долго ждала в закрытой коробке.
Внутри лежали три стопки. Сверху — кипа газет, перевязанная бечёвкой. Под ней — мужская одежда, аккуратно сложенная: тёмный пиджак, косоворотка, брюки, сапоги, кепка. Всё потемневшее от времени, но не сгнившее — сухой подвал сберёг вещи лучше, чем сберегают их в музеях. И под одеждой — маленький футляр из фанерки.
Марк вынул газеты. Развернул верхнюю.
«ПРИЗЫВСКОЙ ВЕСТНИК», 1974 год. Цена две копейки.
Он нашёл её на третьей газете — в номере за октябрь семьдесят четвёртого, на первой полосе, набранную крупно, как писали тогда о самом важном:
«КУКОЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР НАЙДЕН МЁРТВЫМ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ».
— Читай вслух, — попросила Кира.
Марк прочёл:
— «В минувшую пятницу в собственном доме на Крайней улице обнаружен мёртвым мастер-кукольник Григорий Андреевич Молчанов, житель нашего города, широко известный не только в районе, но и далеко за его пределами. По предварительным данным, смерть наступила несколько суток назад; причина смерти устанавливается. Гражданин Молчанов, сорок девять лет, более двадцати лет изготовлял деревянные куклы и механические игрушки для детей нашего города. Известен мастер и своими механическими театрами, не раз показывавшимися на районных праздниках…»
— Стоп, — сказала Кира. — Перечитай последнее.
— «…Известен мастер и своими механическими театрами, неоднократно показывавшимися на районных праздниках».
— Механические театры, — повторила Кира. — Он строил театры. Механические.
— В смысле — как шарманки?
— В смысле — дома. Куклы, которые двигаются. — Она посмотрела на потолок подвала, потом на лестницу, ведущую наверх, в дом. — Марк. Он же собирал дом. Это всё, что вокруг нас. Тридцать кукол, чердак, стены. Он собирал дом как механизм.
Марк не ответил. Он листал газету дальше — статью дочитывали уже молча, каждый про себя.
Дальше шла биография — короткая, как её пишут в заметках. Григорий Молчанов родился в городе, выучился столярному делу, женился. Жена — Анна. Работала в больнице. В шестидесятых родился сын — имя ребёнка в заметке не назвали, только малолетний сын. Молчанов делал куклы для всего города: на ёлки, на ярмарки, на дни рождения — и без денег, если семья была бедная. «Дети звали его Гришей-мастером и узнавали на улице по походке мастера: тяжёлой и в то же время лёгкой, как у человека, который носит в руках чужие игрушки и боится их уронить».
— Вот это писали, — тихо усмехнулся Марк, без веселья. — Про походку.
— Дальше.
Дальше статья меняла тон. Резко, как будто писали её два человека. «Счастье семьи Молчановых оборвалось. От скарлатины умер малолетний сын мастера. Вскоре после этого семья, по непроверенным данным, покинула город; дом был закрыт. Соседи сообщают, что мастер перестал брать заказы и не выходил к людям. О дальнейшей судьбе…»
И всё. Дальше — белый лист. Прямо посреди фразы, по линейке, аккуратно вырезано. Не порвано — вырезано лезвием, ровно, сантиметр в сантиметр.
Марк перевернул страницу, потом всю газету. Белое. Он развернул остальные газеты — в них той статьи не было.
— Вырезали, — сказала Кира. — И даже не в спешке. По линейке. Он сам вырезал. И хранил здесь, в сундуке, вместе с одеждой.
— Вместе с одеждой, — повторил Марк и посмотрел на сложенный пиджак. — С вещами. Он берёг это.
— От кого берёг? От людей?
— От себя, наверное, — сказал Марк. — Чтобы не забыть.
Кира осторожно взяла сапог — он был тяжёлый, домашний, правый, с распаренным задником, как будто хозяин носил его годами, — и положила на место. Потом сняла с крючка внутри крышки кепку, повернула и замерла.
— Марк.
На подкладке кепки, выцветшими нитками, было вышито: «Г. А. М. Крайняя, 1». И под этим — более свежими, неровными стежками, другим почерком, — нет, тем же, но торопливым, дрожащим: «вернусь».
— Вернусь, — прочла Кира вслух. — Не уходите, не прощайте. Вернусь.
Они молчали. В подвале капнула вода — где-то старая труба, отдельно от всего. И в этой капле было что-то такое размеренное, что Марк поймал себя на мысли: она считает. Капля ведёт счёт.
— Я тебя спрошу, и ты мне ответь честно, — сказала Кира. — Пиджак, косоворотка, сапоги, кепка. Всё в одном сундуке. Человек умер — и куда девается его одежда? Её разбирают. Её отдают. Её носят. Её выбрасывают. Здесь она лежит полвека, и рядом лежит вырезанная из сундука газета. Ты что-нибудь понимаешь?
— Понимаю, — сказал Марк. — Что-то здесь не умерло до конца. И ходит в его вещах.
Он закрыл крышку. Медные скобы легли со звуком, похожим на щелчок.
Наверху они положили газеты на кухонный стол — вытертый, свежий, со своими чашками и сахарницей, — и вдвоём перечитали заметку ещё раз. За окном резвилась Лиза. Дом вокруг был тёплым, днём — просто старым домом, и это обманывало больше всего.
— Скарлатина, — сказала Кира. — Сейчас её лечат за неделю. А тогда…
— Тогда умирали. — Марк кивнул. — И отец сошёл с ума от горя. Это бывает. Бедный человек.
— Бедный, — согласилась Кира. — Пока не начинаешь считать: его сын, его жена… — она запнулась, — а потом ещё соседский мальчик. Которого, судя по тому, что вырезано из статьи, никто в городе так и не сосчитал.
— Ты думаешь…
— Я не знаю, что я думаю. — Она посмотрела в окно, в сад, где Лиза качалась на качелях под яблоней — высоко, с визгом, разгоняясь всё сильнее. — Я знаю, что под той яблоней что-то лежит. Я знаю это так же точно, как знаю своё имя.
Лиза вошла в кухню за обедом — растрёпанная, с травинками в волосах, с яблоком в руке, — и застыла на пороге.
— Что это? — спросила она.
— Газеты, — сказал Марк. — Старые. Из сундука в подвале.
— Из сундука с гостями? — уточнила Лиза.
— Почему с гостями? — быстро спросила Кира.
— Так написано. — Лиза пожала плечами и подошла к столу. Она не стала тянуть газеты, как тянут дети всё подряд; она смотрела внимательно, сверху, как смотрят взрослые на чужие бумаги. — А это кто?
На верхней газете, рядом со статьёй, была фотография — чёрно-белая, чуть выцветшая. Мужчина у верстака: высокий, худой, в фартуке, с серьёзным лицом и большими тёмными глазами. В руках — деревянная кукла. На заднем плане — полка, а на полке куклы, ряды, как солдаты.
Лизин палец остановился рядом с фотографией. Не касаясь.
— Это дедушка, — сказала она.
— Это мастер, — поправил Марк. — Кукольник. Его звали Григорий.
— Дедушка Гриша, — легко согласилась Лиза и отпила компота. — Он сказал, что ждал нас очень давно.
В кухне стало очень тихо. Часов на стене не было, но от этой тишины казалось, что где-то тикают.
— Кто сказал? — спросила Кира. Голос у неё был ровный. Ровнее, чем дышать.
— Дедушка, — сказала Лиза, как говорят очевидное. — На фотографии. Он сказал, что ждал нас очень давно. Что теперь мы приехали, и можно играть.
— Когда он сказал? — Марк наклонился к дочери. — Лиза, посмотри на меня. Когда?
— Когда мы заезжали первый раз, — ответила она просто. — Я ему сказала: здравствуйте. А он сказал, что ждал нас очень давно. — Она поставила чашку и сделала то, чего они боялись больше всего: улыбнулась. — Он смеётся глазами. А лицом он не умеет. У него пуговицы.
— У кого пуговицы? — спросила Кира.
— У него, — сказала Лиза на ухо, будто сообщая секрет. — Вместо глаз. Он хороший. Он мне сказал, что куколки — это его дети и что он отдаст нам одну. Ту, что я выбрала.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

