Курьер

Он дал газ. Двор кончился, начался следующий. Дождь шептал. Шесть минут.

Глава 5. Гараж

До адреса оставалось шесть минут. Макс знал это точно, потому что считал минуты всю дорогу, как дышал.

И он повернул не туда.

Кира почувствовала поворот — почувствовала спиной, всем телом: мотоцикл качнулся, пошёл в сторону от центра, от адреса, от всего, что было «делом».

— А доставка? — крикнула она сквозь шлем.

— Перенесу!

— Тебе можно переносить?!

— Нет! — сказал Макс и добавил газу уже в другую сторону.

Это было, вероятно, самое глупое решение за три года работы. Клиент с тройной оплатой, адрес в шести минутах, ночь, всё идёт по плану — и он поворачивает в сторону гаражного кооператива, потому что вёз багаж, который перестал быть багажом где-то в четвёртом дворе.

Он поставил «Ямаху» под навес, снял замок, открыл ворота. Внутри пахло бензином, железом и старым деревом — запахом, от которого у него каждый раз что-то отпускало в груди. Самое честное место в городе.

— Заходи. Только не ударяйся, тут низкая полка.

— Ты вообще уверен, что я тут могу?

— Нет. Садись, раз не уверен.

Он включил лампу над верстаком — единственную, потолочная не работала с зимы. Гараж осветился честно и по-домашнему: раскладушка, на которой спальный мешок лежал вытянутым ровным валом, плитка на ящике из-под пива, чайник, полка с книгами. Достоевский, стопка Хэммета, и между ними — инструкция к «Ямахе», потрёпанная, с загнутыми уголками, самая читаемая из трёх.

Кира стояла посреди гаража и медленно поворачивалась.

— Ты тут живёшь?

— Сплю. Живу на дороге.

— А где дом?

— Это дом.

Она посмотрела на него — коротко, искоса, как смотрят, когда не понимают, шутит человек или нет, и понимают, что не шутит. Потом подошла к полке. Провела пальцем по корешкам: Достоевский, Хэммет, инструкция.

— Читал?

— Инструкцию — да.

— А книги?

— Пробовал. Не всегда доходило. — Макс уже ставил чайник. — С Достоевским так: открываешь, читаешь, через двадцать страниц думаешь о дороге. Хэммет честнее. Там стреляют.

— Ты промокнул горло. — Хэммет — это про частных сыщиков?

— Это про то, что вопросы задавать опасно. Тебе понравится.

Кира усмехнулась. Усмехнулась и осеклась — губа. Приложила палец, посмотрела на него, как будто сверилась с ценой улыбки.

— Можно... переодеться?

— У меня только моё. — Макс открыл железный шкаф, вынул свитер и спортивные штаны. — Свитер, штаны. Будут велики. Это лёгкая проблема по сравнению с твоей.

— У меня проблемный рейтинг — у меня всё велико, — сказала Кира, приняла стопку и посмотрела по сторонам. — А переодеваться где?

— Вот. — Макс кивнул на лист фанеры, прислонённый к стене. Отдельно стоящий, с крючком на верёвке — ширма в первую мировую. — Нова?

— Романтичнее не придумаешь.

Он отвернулся первым. Занялся плиткой: зажёг, подёрнул воду, поставил чайник. Слышал за спиной — шуршание мокрой ткани, вялое, вязкое, как шуршат только мокрые вещи. Потом тишина. Потом:

— Чёрт.

Тихо, почти без злости. Он понял: свитер. Мокрый свитер не проходит через голову — прилипает, а чтобы стянуть, надо потянуть за ворот, а ворот пройдёт по разбитой губе. Макс очень старательно помешивал несуществующий чай.

Потом тишина. Потом:

— Готово.

Макс обернулся.

Она вышла из-за фанеры в его свитере — том самом, сером, который был куплен два года назад на распродаже рабочей одежды и с тех пор жил в гараже. На ней он доходил до колен. Рукава она закатала в три оборота, штаны — в четыре, и они всё равно висели на бёдрах с той небрежной точностью, с которой чужие большие вещи сидят только на одних людях. Волосы были сухими, свободными. Свитер делал её моложе и меньше. Разбитая губа делала старше и страшнее.

Макс смотрел.

Впервые за вечер — дольше, чем нужно. Не в глаза, не в лицо — просто на неё, целиком, тем взглядом, который сам себя не контролирует и поэтому честнее всех разговоров. Он поймал себя на том, что уже секунду как не думает о доставке, и было в этом что-то пугающе новое: за весь вечер он ни разу не переставал считать минуты. А сейчас не считал.

— Что? — спросила Кира. — Не подходит?

— Подходит.

— Я знаю, что выгляжу смешно.

— Не смешно.

— А как?

Макс отвернулся к чайнику. Чайник как раз закипел — вовремя, потому что иначе ответить было бы нечем.

— Как дома, — сказал он спиной.

Кира молчала. Он не видел её лица, но слышал — не звук, а саму тишину, — как она это переваривает. Чайник затихал, дышал паром. За стеной, в соседнем гараже, Гена дожёвывал свою ночь: храп сходил с первого заезда и брал ровный рабочий ритм.

Макс налил два стакана — чай был тот самый, из пачки «со вкусом бергамота», которая на вкус была со вкусом пачки. Поставил на ящик. Они сели: она на раскладушку, он на табурет — не сговариваясь, каждый своё.

И тут он посмотрел на часы.

Без двадцати два. До сдачи — минус двадцать. Он уже не опаздывал. Он опоздал. Клиент ждал в два часа ночи в центре, а курьер сидел в гараже на окраине на табурете и смотрел, как девушка в его свитере греет ладони о стакан.

Телефон лежал в куртке молча. Пока молча.

— Что? — спросила Кира. Она всё видела. Такие видят всегда.

— Чай остывает, — сказал Макс.

— Макс.

— Пей.

Она пила. Гараж гудел тишиной, Гена храпел, чайник остывал на плитке тонким постреливанием железа, и где-то в центре города человек в дорогом костюме, наверное, уже смотрел на часы.

Макс смотрел на Киру.

Час прошёл. Посылка осталась. Вопрос — тоже. Но впервые за вечер все три звучали ровно с той же громкостью, что и этот гараж, и этот чай, и этот человек в его свитере, который говорил «спасибо» за стопку штанов так, как другие люди не говорят за спасение.

Это было плохо. Это было очень, очень плохо.

Он отпил чай.