До тридцать первой

— Ходячие направо!

Ещё люди. Ещё. Свет мигнул. Погас. На несколько секунд станция исчезла. Кто-то выругался. Фонарь снова вспыхнул.

И тогда Эва увидела фотоаппарат. Не лицо. Сначала ремень через плечо. Потом чёрный прямоугольный корпус, прижатый рукой к груди. Она остановилась. Человек шёл в противоположную сторону. Худее, чем она помнила. В длинном пальто, испачканном засохшей грязью. Без шапки. Он повернул голову. Эва подумала: нет. Просто похож. Она уже ошибалась однажды. Человек сделал ещё несколько шагов. Свет снова мигнул. Эва увидела профиль.

— Марк?

Он не услышал. Или ей показалось, что она сказала слишком тихо. Она шагнула за ним.

— Марк!

На этот раз он остановился. Не сразу обернулся. Сначала просто замер посреди платформы. Вокруг него продолжали идти люди. Кто-то толкнул его плечом. Кто-то обошёл. Марк медленно повернулся.

Эва потом будет вспоминать именно этот момент чаще всего: то, как изменилось его лицо, когда он её увидел. Сначала непонимание. Потом невозможность поверить. А потом что-то настолько открытое и счастливое, что она вдруг впервые за много месяцев вспомнила, как люди выглядели до войны.

Он ничего не сказал. Эва тоже. Марк пошёл к ней. Она — к нему. Они остановились в шаге друг от друга. И только тогда Эва поняла, что не знает, что делать. Обнять? Протянуть руку? Рассмеяться? Сказать, что он обещал написать? Спросить, жив ли? Последний вопрос был особенно глупым. Он стоял перед ней. Значит, жив.

— Волосы, — сказал Марк.

Из всех возможных слов он выбрал именно это. Эва моргнула.

— Что?

— У тебя волосы.

Она машинально прикоснулась к затылку.

— Были длиннее.

— Я заметил.

— Наблюдательный.

Он улыбнулся. Та же улыбка. Только возле рта появилась маленькая складка, которой раньше не было.

— Здравствуй, Эва.

— Здравствуй.

И почему-то после этого стало совсем трудно дышать. Он обнял её первым. Не красиво. Фотоаппарат ударил Эву в ребро. Она зацепилась рукой за ремень его сумки. Марк слишком сильно сжал её обожжённую ладонь. Эва поморщилась. Он сразу отстранился.

— Что?

— Ничего.

— Покажи.

— Марк.

— Покажи.

Она протянула руку. Он взял её осторожно. Провёл большим пальцем рядом со шрамом, не касаясь.

— Это когда?

— Осенью.

— Что случилось?

— Пожар.

— Где?

— В госпитале.

— Сильно?

— Не особенно.

Он посмотрел на неё.

— Не особенно?

— Рука на месте.

Марк усмехнулся. Но как-то неправильно. Без радости.

— Значит, повезло.

Эва замерла. На секунду снова появился тот школьный кабинет. Окно. Хлеб. Его перевязанный бок. Она тихо сказала:

— Я всё ещё не люблю это слово.

Он помнил. От этого стало хуже. И лучше. Одновременно.

***

— Ты написал? — спросила Эва.

Они сидели в подсобном помещении станции. Кто-то когда-то хранил здесь уголь. Теперь на мешках лежали одеяла, в углу стоял таз с водой, а на стене горела одна лампа. У них было двадцать минут. Может быть, тридцать. Никто не знал, когда отправят поезд Марка.

— Писал.

— Сколько?

— Пять раз.

Эва посмотрела на него.

— Ни одного.

— Я не знал, где ты.

— Тогда куда писал?

— В ту школу.

Она засмеялась. Коротко.

— Её нет.

Марк перестал улыбаться.

— Совсем?

— Практически.

— Когда?

— Я же сказала. Осенью.

— Я думал, просто пожар.

Эва пожала плечами.

— Снаряд.

— Ты была внутри?

— Да.

— Эва.

— Что?

— Ты сказала «пожар».

— Ну, после снаряда был пожар.

Он смотрел на неё так, будто ждал продолжения.

— И?

— Что «и»?

— Что было?

Она задумалась. Странный вопрос. Что было? Дым. Люди. Огонь. Крик. Человек с обгоревшей кожей, который ещё несколько часов спрашивал, где его ботинки. Медсестра, сидевшая на снегу и смеявшаяся, потому что у неё случилась истерика. Санитар, который нашёл утром в кармане кусок человеческого пальца и долго не мог понять, чей. Что из этого следовало рассказать?

— Ничего, — сказала Эва. — Перевели сюда.

Марк смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул. Он понял. Не потому, что Эва хорошо объяснила. Потому что у него тоже накопились истории, которые невозможно было рассказывать.

Он изменился. Эва начала замечать это постепенно. Сначала худоба. Потом седой волос над виском. Всего один. Она хотела пошутить, но почему-то не стала. На костяшках правой руки были свежие ссадины. На шее — тонкий шрам. Марк почти не снимал фотоаппарат. Но теперь не хватался за него постоянно. Раньше он будто смотрел на мир через объектив даже тогда, когда камера висела на груди. Теперь иногда казалось, что он вообще ничего не хочет видеть.

— Где ты был? — спросила Эва.

— Везде.

— Очень подробно.

— Учился у тебя.

— Плохой ученик.

— Ты тоже.

Она улыбнулась.

— Город на севере помнишь? — спросил Марк.

— Какой?

— Тот, про который все говорили осенью.

Эва знала. Все знали.

— Был там.

— После?

Он кивнул.

— Фотографировал?

— Сначала.

— А потом?

Марк посмотрел на лампу.

— Потом перестал.

Эва не спрашивала почему. Через некоторое время он сам сказал:

— Там на площади лежала женщина.

— Мёртвая?

— Да.

— И?

— Ничего. — Он потёр ладонью лицо. — Просто женщина.

Эва ждала.

— У неё была сумка. Обычная. Такая… хорошая. Коричневая. И из неё высыпались яблоки.

Он замолчал.

— Я сделал снимок.

Эва кивнула.

— Хороший?

Марк посмотрел на неё. И вдруг рассмеялся. Тихо. Устало.

— Вот именно это я о тебе и вспомнил.

— Что?

— Что ты обязательно спросишь, хороший ли получился снимок.

— Получился?

— Очень.

— Тогда хорошо.

Они оба понимали, что это не хорошо. Но других слов у них не было.

Поезд не отправили через двадцать минут. Потом не отправили через час. Где-то впереди снова повредили путь. Марк пришёл к Эве около четырёх утра.

— Сказали, до рассвета точно стоим.

Она снимала перчатки.

— Поздравляю.

— Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю. Ты могла бы обрадоваться.

— Я на работе.

— Понятно.

Он развернулся.

— Марк.

Он остановился. Эва оглянулась. В коридоре никого.

— Есть хочешь?

Он улыбнулся.

— Вот теперь узнаю.

Они украли хлеб. Эва называла это «взяли». Марк — «украли».

— Это для раненых, — говорил он, пока Эва резала буханку.

— Ты раненый.

— Уже нет.

— У тебя шрам.

— У тебя тоже.

— Значит, оба имеем право.

Они ели на полу возле стены. Хлеб был чёрствый. Чай — почти прозрачный. Марк нашёл где-то две ложки варенья. Эва не спрашивала откуда. Это был первый сладкий вкус за несколько месяцев. Она закрыла глаза.

— Боже.

— Хорошо?

— Молчи.

Он засмеялся. Эва слизнула варенье с ложки.

— Если окажется, что ты отнял это у ребёнка, я тебя убью.

— У старика.

Она открыла глаза.

— Марк.

— Шучу.

— Ты ужасный человек.

— Я фотограф.

— Это не оправдание.

— Раньше было диагнозом.

Эва посмотрела на него.

— Ты помнишь.

— Всё помню.

Она опустила взгляд. Почему-то это признание оказалось слишком интимным. Гораздо интимнее прикосновения.

Он всё помнил. Её фразы. Ту ночь. Ведомость. Фотоаппарат. Весну. Эва не знала, что делать с человеком, который носил её внутри памяти всё это время.

— Ты обещал найти меня до весны, — сказала она.

Марк выглянул в окно. За стеклом лежал грязный мартовский снег.

— Успел.

— Почти год прошёл.

— Но весна только началась.

— Удобно.

— Я всегда выполняю обещания.

— Пять писем не дошли.

— Это не моя вина.

— Конечно.

— Твои сколько?

Эва замолчала. Марк повернулся.

— Сколько ты написала?

— Ни одного.

— Почему?

— Я не знала куда.

— То есть мои пять писем считаются, а твои ноль — нет?

— Именно.

— Невероятная система.

— Мне подходит.

Марк улыбнулся.

— Ты ждала?

Вопрос прозвучал неожиданно. Эва хотела ответить сразу. Нет. Конечно, нет. Когда ей было ждать?

Она работала по восемнадцать часов. Спала в поездах. Теряла людей. Однажды три дня прожила на двух картофелинах и воде. Дважды болела. Один раз чуть не погибла. У неё была война. Она не могла всё это время ждать мужчину, которого знала четыре дня.

— Нет, — сказала Эва.

Марк кивнул.

— Хорошо.

И именно это «хорошо» её почему-то разозлило.

— А ты?

— Что я?

— Ждал?

— Нет.

— Хорошо.

— Очень.

Они смотрели друг на друга.

— Врёшь, — сказал Марк.

— Ты тоже.

— Я первый спросил.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Что?

— Что я имею право первым признаться.

Эва перестала улыбаться. Марк тоже. Несколько секунд никто ничего не говорил. А потом где-то снаружи закричали:

— Врача!

Эва вскочила. Чашка перевернулась. Чай растёкся по полу. Марк поднялся следом.

— Эва…

— Потом.

Она уже была у двери. Обернулась.

— Не уезжай.

Фраза вырвалась прежде, чем она успела подумать. Марк замер. Эва почувствовала, как начинает гореть лицо.

— В смысле… пока меня нет.

Он смотрел на неё.

— Куда я денусь?

— Не знаю.

— Эва.

— Что?

— Иди.

Мужчина умер через сорок минут. Эва даже не узнала его имени. У него было ранение в живот, слишком большая кровопотеря и очень спокойные голубые глаза. Под конец он спросил:

— Уже утро?

Эва посмотрела в окно.

— Почти.

— Красивое?

Она соврала:

— Да.

На улице было темно. Он умер, держа её за обожжённую руку. Эва закрыла ему глаза. Сняла перчатки. Вымыла руки. На рукаве осталось пятно. Она потёрла его мокрой тряпкой. Не отстиралось. Эва пожала плечами. Вышла в коридор. Марк ждал у стены. Она почти забыла о нём. Или заставила себя забыть на эти сорок минут. Увидев его, Эва остановилась.

— Умер? — спросил он.

— Да.

— Знала его?

— Нет.

Марк кивнул. Ничего больше не сказал. И за это Эва была ему благодарна.

Они вышли на платформу перед рассветом. Снег перестал. Воздух был влажным и холодным. С востока небо начинало сереть. На путях стояли вагоны. Кто-то спал прямо на мешках. Женщина кормила ребёнка, укрывшись пальто. Двое мужчин курили рядом с телом, накрытым брезентом. На соседней платформе рабочие смывали кровь водой. Тонкие красные струйки текли между шпалами. Эва и Марк прошли мимо. Ни один не посмотрел.

— Хочешь покажу? — спросил Марк.

— Что?

Он полез во внутренний карман пальто. Достал маленькую фотографию. Эва взяла её. Несколько секунд не понимала, на что смотрит. Потом узнала двор той школы. Бинты. Ящики. Санитара на заднем плане. И себя. Она стояла у таза, мокрая, злая, с длинными волосами, прилипшими к лицу. Совершенно другая женщина. Эва долго смотрела.

— Ты её проявил.

— Конечно.

— Я думала, плёнка погибла.

— Почему?

— Не знаю.

Марк пожал плечами.

— Я сохранил.

— Зачем?

Он посмотрел на неё. И в этот момент Эва поняла ответ раньше, чем он сказал. Наверное, поэтому испугалась. Она протянула фотографию обратно.

— Оставь.

— Себе?

— Да.

— Ты же ненавидела этот снимок.

— Я тогда его не видела.

Марк вложил фотографию ей в ладонь. Эва посмотрела ещё раз.

— Я здесь совсем другая.

— Не совсем.

— Волосы хотя бы есть.

— Мне нравятся эти.

Она подняла голову. Он стоял слишком близко. На этот раз никто из них не отступил.

— Марк…

— Что?

Эва не знала. Поэтому поцеловала его. Потом ей будет казаться, что первый поцелуй обязательно должен был быть другим. Без вокзала. Без крови на рукаве. Без запаха угля. Без человека, умершего сорок минут назад. Без криков на соседней платформе. Без гудка поезда. Может быть, летом. Где-нибудь возле воды. Или на городской улице. После ресторана. После театра. После совершенно обычного дня, в котором никто не погиб. Но другой жизни у них не было. Поэтому всё произошло здесь.

Эва схватила Марка за пальто. Он прижал ладонь к её затылку. Она почувствовала его холодные пальцы. Его губы. Щетину. Запах дыма. На секунду всё вокруг исчезло. А потом рядом кто-то закричал:

— Носилки сюда!

Эва отстранилась. Марк тихо рассмеялся. Она тоже.

— Очень романтично, — сказал он.

— Замолчи.

Он снова её поцеловал. На этот раз коротко, будто проверяя, действительно ли можно. Можно.