Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь

— Слушай, крошка‑матрёшка, я начинаю волноваться за себя и свой дом, — в голосе Царёва слышится улыбка, но я стараюсь не смотреть на него. — И ты даже не спросишь, почему?

— Зачем спрашивать, если ты сам ответишь, — фыркаю и понимаю, что здесь нет ничего, что я ищу!

— Сначала издавала странные звуки своим дерзким ротиком, а теперь кругами пошла по дому, да ещё и с моей кровью в руках, — уже в открытую насмехается этот идиот. — Ты, случайно, не ведьма?

Резко оборачиваюсь на слова этого засранца и жалею, что взглядом нельзя убить! Хотя я бы сначала его раздела. Оценила бы по достоинству каждую часть тела, а потом, так уж и быть, казнила!

Я успеваю только рот открыть, как на улице раздаётся взрыв — довольно мощный, но по звуку понимаю, что где‑то в отдалении!

Царёв подскакивает со своего стула, будто не у него башка пробита, и быстро бежит на улицу.

Приходится всё стряхнуть с рук обратно на стол и идти за Мишей. Немного нервно и страшно от того, что от этого звука по коже пробежал противный озноб.

Царёв замер на крыльце и уставился в сторону, где над лесом поднимаются клубы чёрного дыма.

— Сука! Падла! — матерится Царёв, ловко сбегает по ступенькам, несётся вниз, а потом сворачивает за дом.

А я смотрю на чёрные клубы дыма и обхватываю себя за плечи. Снег вроде начал стихать, а вот мороз, наоборот, крепчать. Громкий грохот, звук запустившегося двигателя — и над моей головой загорается лампочка.

— А вот и свет, — хмыкаю, но что‑то мне не весело.

— Генератор я запустил. Бензина хватит, пока я вернусь. Иди в дом и… сделай что‑то бабское! — машет в мою сторону, будто я назойливая муха и рот не закрываю.

— Царёв, а ты случайно не глухой? — спрашиваю довольно спокойно, хотя очень жалею, что этот мужлан спрятал биту, когда искал аптечку.

— Продолжай, — рычит он, а я на каком‑то уровне улавливаю, что он сейчас злится — и очень сильно.

— Ушла! — рявкаю в ответ и возвращаюсь в дом.

Сажусь на стул, и следующие десять минут наблюдаю, как Царёв носится по дому, надевая куртку, валенки, вторые тёплые штаны, балаклаву. Берёт лопату, ружьё и даже огнетушители!

Всё это происходит молча и с чётко поставленными движениями. А через пятнадцать минут я даже перестаю слышать звук работающего двигателя снегохода, на который Царёв запрыгнул и укатил в закат — буквально!

На потолке еле слышно гудит лампочка. Вот только она не греет. А я начинаю слишком явно ощущать холод — и голод.

— Ну что, Таня, как тебе перспектива остаться на ночь в доме, который и не твой‑то? — спрашиваю сама у себя, обхватывая плечи и растирая их быстро. — Да нормально, чего уж! Шовинист, неблагодарная скотина, медведь неотёсанный. Одним словом — Царёв!

Хихикаю сама над своими мыслями и жду, что из‑за угла выйдет бабуля или мама и скажет, что это уже клиника, Танька. Разговаривать сама с собой — невоспитанно!

— А ещё я точно околею, если буду ждать этого лесного рейнджера, — добавляю и поднимаюсь со своего места.

Снова обхожу дом и стараюсь понять, где же взять хоть что‑то, что можно положить в печку и разжечь.

Когда‑то ж дедушка учил меня этому нехитрому делу! А я только плевалась и говорила, что я… да я… да вообще никогда в жизни не буду жить в деревне!

Открываю дверцу печки — и тихое счастье разливается в груди. Там уже всё готово. Нужно только спички…

— Да‑а‑а‑а, — тяну я и тяжело вздыхаю. — Чувствую, я быстрее согреюсь без огня, пока буду в этой медвежьей берлоге искать всё.

Но через десять минут я всё же нахожу спички и даже успеваю найти, где лежат дрова. А ещё через час в доме становится не просто тепло, а по‑настоящему… как дома.

Я даже умудряюсь пожарить картошку, которая не израсходовалась из лукошка. Но когда за окном стемнело, а Царёв так и не вернулся, я поняла, что день испорчен окончательно.

— И не буду я волноваться за этого медведя! — фыркаю я и иду на второй этаж.

О том, что не прочь помыться, я вспоминаю, когда забираюсь в постельку. Но сил нет ни на что. Руки вымыты, лицо тоже. Рабочая зона утратила свою привлекательность, так что можно не переживать, что её кто‑то захочет.