Её Лев. Капкан для хищника

А вот мужики уже на той стороне и теперь распределяют снаряжение у валунов перед своим поворотом. Но самые любопытные уже смотрят с предвкушением и азартом на наш отряд.

Ну куда же без зрителей, мать их.

— Девочки, по одной, держимся за верёвку, смотрим не под ноги, а вперёд, — инструктирует Варвара и сама переходит первой, чуть покачиваясь. — Вот как я. Спокойно и уверенно.

Я вижу, как некоторые из нашего отряда даже крестятся перед переходом, и только тяжело вздыхаю, принимая решение, что и тут пойду последней. Хотя Злату отправляю раньше.

Она, вцепившись в верёвку обеими руками и бормоча что-то вроде «я убью тебя, Чернобор», тоже перебирается и тут же оседает на камень вытирая лоб рукавом и тычет мне снизу фак, чтобы меньше кто видел, что Злата Мурова может вести себя как пацанка.

Я тычу ей язык в ответ и улыбаюсь. Но тут на бревно ступает та самая Крылова. В белых кроссовках. С плоской подошвой. Я ещё на берегу вижу, что это ничем хорошим не закончится, но всё же надеюсь на наш пресловутый авось.

Но авось решил так же как и гармония, послать меня нахер. И на середине Крылова останавливается. Бревно мокрое от брызг, под ним бурлит вода, и я вижу, как у неё начинают дрожать колени.

— Я не могу, — тоненько пищит она, даже не замечаю, что уже сожрала свою красную помаду, которая успела покрасить её зубы. — Я не могу, я упаду…

— Марина, смотрите на меня! — машет с того берега Варвара, но от её дрожащего голоса становится только хуже.

Крылова всхлипывает слишком громко, и одна нога у неё начинает медленно съезжать.

Ну вот за что мне это наказание, а? Я же веду себя прилично. Ну подумаешь, от папы сбежала. Так всё же ради собственного спокойствия!

Но ноги уже несут меня вперёд, три быстрых шага, правая рука на верёвке, а левая ловит Крылову под локоть.

— Марина, — говорю спокойно и твёрдо, как говорю невестам, которые за пять минут до выхода решили, что не хотят замуж, потому что жених сегодня утром пустил отрыжку при ней. — Смотрите на меня. Не вниз. На меня. Сейчас вы делаете шаг правой ногой. Просто шаг. Я тебя держу.

Она смотрит на меня огромными мокрыми глазами, а под ними уже размазана тушь. Нервно кивает, как болванчик на торпеде моей машинки. Делает шаг и, мать вашу, поскальзывается.

И вместо того чтобы схватиться за верёвку, всем весом хватается за меня.

Бревно уходит из-под левой ноги. Меня резко разворачивает. Верёвка натягивается и жжёт ладонь. Визг Марины оглушает, что хочется отпустить эту дуру, но вместо этого я уже прикидываю, как упасть в воду так, чтобы Крылова упала на берег, а не на камни…

И тут меня дёргают за лямку рюкзака назад и вверх. Резко, жёстко. Широкая ладонь ложится на живот, прямо под рёбрами, и прижимает к чему-то твёрдому и горячему, как печка.

— Стоишь? — низко звучит над ухом.

Его дыхание шевелит волосы у виска. Я чувствую спиной каждый его вдох. Спокойный и глубокий. Ремень его рюкзака врезается мне в лопатку. Пальцы на моём животе не двигаются, но я их ощущаю так отчётливо, будто между нами нет куртки, флиски и термобелья.

От адреналина, сердце стучит где-то в горле. И да, это исключительно адреналин и моё нежелание искупаться в ледяной горной реке.

— Стою, — отвечаю я, и мысленно благодарю саму себя, что голос звучит ровно. — Можешь отпускать.

— Могу, — соглашается он, но не отпускает. — Прямо в ручей?

— Я тебя туда сейчас сама отправлю, — рычу я, но вместо напряжения чувствую, даже не слышу, тихий смешок, который проходит вибрацией по спине.

Таракашик в голове перестаёт плясать и садится на стульчик, подперев кулачком усатую морду и смотрит, зараза такая. Ему интересно. И мне, чёрт возьми, тоже.

— Девушку переведи, — говорит Лев уже жестче. — Я держу верёвку.

И я перевожу. Крылова вцепилась в мою куртку так, что, наверное, останутся дырки от ногтей, но идёт. Шаг, ещё шаг, и она падает на руки Варваре содрогаясь в рыданиях, а я разворачиваюсь.

Он стоит на середине бревна. Одна рука на верёвке, вторая свободно опущена. Стоит так, будто под ним не мокрое скользкое дерево, а асфальт. И смотрит на меня.

— Ты же уже перешёл, — говорю я. — Какого хрена ты тут делаешь? И как ты вообще умудрился оказаться за моей спиной?

— Ловкость рук, — пожимает он плечами.

— И никакого мошенничества, — добавляю я на автомате, хотя не хотела. Не хотела, говорю! Это всё таракан, зараза!

Лев хмыкает и спокойно сходит на берег, останавливается рядом. Слишком близко, нужно сказать. И мне бы отойти, но дорожка узкая. И вообще, мне опять приходится задирать голову, и это бесит. Сейчас он пахнет лесом, потом и чем-то слишком мужским. Совсем не кедровым гелем для душа.

— Ладонь покажи, — говорит он неожиданно, вырывая меня из собственного омута.

— Обойдёшься, — фыркаю и хочу обойти, но куда там.

Гору Магомедову слышал? Так это она пришла, бляха!

И Лев просто берёт мою левую руку за запястье и разворачивает ладонью вверх. Там красная полоса от верёвки, а кожа чуть содрана. Я дёргаю руку, но его пальцы держат не сильно, а очень точно. Так держат те, кто знает, где у запястья слабое место.

Я тоже знаю. И знаю, как из этого захвата выйти. Но почему-то не выхожу.

— Левша, — говорит он задумчиво, глядя на мою ладонь. А потом поднимает взгляд мне в лицо. — А нож в правом рукаве держишь. Неудобно же доставать.

Внутри всё замирает. А вот теперь вылезает уже не таракашик, а моя внутренняя ведьма, которая готова сделать куклу-вуду и натыкать в неё иголок.

Ты кто такой, Лёва?

Все воспитанные, красивые и не очень, харизматичные и отбитые мужчины принадлежат исключительно моей семейке. Я с этим смирилась и приняла, как данность, что найти себе того, кто сможет стать для меня таким же, как папуля для мамули, не светит.

И тут появляется ЭТО.

И я не полезу узнавать о нём ничего. Не полезу, говорю!

— Мне удобно, — тихо отвечаю я и медленно улыбаюсь, поняв, что слишком долго молчу, выдавая себя с потрохами. — Хочешь продемонстрирую?

Серые глаза темнеют. Совсем чуть-чуть, но я вижу.

— Хочу, — говорит он так же тихо, а я вздрагиваю. И он это чувствует, мать его! — Но не сегодня, белобрысая.

Отпускает мою руку, разворачивается и уходит к своим.

А я стою с горящей ладонью и горящим лицом и понимаю, что последнее слово осталось не за мной. Первый раз за… да вообще в жизни!

— Я ничего не видела, — раздаётся рядом довольный голос Златы. Она уже стоит рядом и держит в руке пластырь Акима, как флаг. — Но я видела всё-о-о-о, — тянет подруга и подмигивает мне.

— Златка, — говорю я, не отрывая взгляда от широкой спины, которая исчезает за валунами на развилке. — Заклей себе рот этим пластырем от греха подальше, — шиплю.

— Не-а, — радостно отвечает она и отскакивает, как только я разворачиваюсь к подруге. — Он мне для мозолей. А для тебя у меня нет. От такого пластыри не помогают. Только погребальный костёр, Викулька, — уже не сдерживаясь, хохочет она. — Твоих таракашиков жечь будем.

— Только вместо с твоими, — огрызаюсь и пытаюсь понять, что со мной не так.

Какая-то хреновая перезагрузка у меня получается.

Мои дорогие, я не выдерживаю сама!!

Хочу, чтобы и вы тоже прочитали продолжение! а ещёёёё

Ну и, вот вам Аким и наша Злата

Глава 7

***

— Сава, ты на страховке или птичек рассматриваешь? — рявкаю я, и Сава, который засмотрелся куда-то вниз, дёргается так, что верёвка у Грома над головой вибрирует.

Пиздюки, сука. Молодые, дурные, но своё дело знают.

— На страховке, шеф! — отвечает Сава спокойно, но вижу, как дергается кадык у пацана.

— Вот и будь на ней. Птички без тебя справятся.

Сава кивает, а я усаживаюсь на краю, с привычным чувством спокойствия смотря вперёд. Скала тёплая от солнца, шершавая, с хорошими зацепами. Парни работают уже третий час, а я свою норму на сегодня выполнил. Но что-то подсказывает, что нужно доза двойная. Одной лошадиной силой не обойтись. Слишком интересные и неправильные мысли лезут в голову.

Так, Караев, сидишь здесь вот и сиди. Водички попей. Или вон лучше слушай и считай, сколько раз парни щелкают карабинами.

И как сопит Гром, который вчера получил от меня внеочередной забег до перевала и обратно. Ночью и с полным рюкзаком.

И это только в воспитательных целях дурного шутника.

Так что нормальный, в общем, день. Всё, как я хотел. Ни баб, ни телефонов, ни заказов.

Только ладонь до сих пор помнит, как под ней напрягся живот. Плоский, твёрдый, рельефный. Это чувствуется даже сквозь три слоя одежды. Узкая талия, а сила в теле такая, что, когда её повело на бревне, она уже группировалась. Не визжала, не цеплялась. Группировалась. Просчитывала, куда скинуть эту дуру в кроссовках.

Так не падают девочки, которые ходят на фитнес три раза в неделю. Так падают те, кого падать учили.

Профдеформация, сука. Как бы и её отключить?

— Ты сейчас эту бутылку раздавишь, — раздаётся сбоку, и рядом на уступ, нахально и без страховки, усаживается Ким.

— Пристегнись, — отвечаю другу, но это был бы не Ким.

— Я бессмертный, мне вчера одна блондинка так и сказала. Взглядом, — скалится он и дергает двумя бровями, дебил блин. — Так что? Ладошку ей пожалел, поцеловал, или только подул для приличия?

Медленно поворачиваю голову, стараясь не казнить его взглядом заранее.

— Ты сейчас спрашиваешь, можешь ли ты летать? — уточняю я совершенно другое.

— Лёва, летать я ещё не научился, но ради такой красоты, готов рискнуть, — Ким мечтательно вздыхает и причмокивает, закатывая глаза. — Но ты можешь не стесняться. Парни видели и поняли, что шефу нашему стало плохо и он решил искупаться. А я всего лишь констатировал факт твоего падения, друг.

— Завались, — тихо выдыхаю, потому что если повышу голос, выйдет что-то на зверином.

— Лёва, тебя повело, брат, — довольно тянет Ким и наклонившись выдергивает бутылку с водой у меня из руки. — И то, что ты пытаешься казаться воспитанным — прямое доказательство этому.

— Я тебя, блядь, сейчас точно отсюда скину, — вот теперь я рычу.

— Хотел бы, скинул, — ржёт Ким, но я замечаю, как он всё же щелкает страховочным карабинов, а я начинаю ржать.

Парни поднимаются, и наш инструктор уже собирает нас, чтобы провести тропой вниз.

Мы с Кимом поднимаемся вместе и подходим к основной группе. Он достаёт телефон и присвистывает, а мне это уже не нравится. Здесь, на скале, внезапно ловит одна полоска, и Ким смотрит на экран с таким видом, будто там прогноз на конец света.

— Кстати, — начинает он. — Тут ночью звонили. Три раза.

— Нет.

— Ты даже не…

— Нет, Ким. Я в отпуске. Мы все в отпуске, блядь! Ты это тоже знаешь. Даже горный козёл вон на той осыпи знает.

— Кара, эти не будут звонить просто…

— Нам никогда не звонят просто так. — Я разворачиваюсь и проверяю обвязку. — Две недели. Потом хоть атомную станцию поедем искать. А сейчас убери этот грёбанный телефон, или я его отправлю вниз проверить, какая там высота.

Ким убирает, но с таким лицом, будто хочет что-то добавить и знает, что лучше не надо.

И за это мы и ценим друг друга. Каждый из нас, за столько лет дружбы уже давно уяснил, что есть моменты, когда нужно закрыть рот и не лезть.

На базу возвращаемся к сумеркам. Парни расползаются по домикам, как сытые уставшие тюлени. А вот Ким уходит в баню, «на разведку», как он выразился.

Инструктор Влад, который работает с нашей группой упоминал, что на территории базы есть две большие бани. Для девичьей группы будет доступна южная, для моих ребят — северная. Но Ким решил пройти разведку боем и сделать вид, что резко перестал ориентироваться на местности.

И пока Добров готовится отгрести веником от девушек я, всё по той же привычке, решаю обойти периметр. А точнее, просто спрятаться от собственных мыслей, которые так и не успокоились после утра.

Я же приехал сюда, чтобы отдыхать, но как придурок, постоянно выгоняю из башки мысли о белобрысой Дикой. В моём возрасте — это уже диагноз столько думать о бабе и не трахнуть её. Опасный, сука, диагноз.

Захожу за домик, проваливаясь в спасительную темноту ночи и замираю от слишком знакомого звука.

Тук. Пауза и следом снова тук.

Так входит металл в дерево. Без дребезга, плотно, на всю глубину. И от этого осознания, внутри всё сразу подбирается, будто и не было усталости.

Делаю ещё несколько шагов, завернув к поленнице, которая расположена недалеко от женской бани и останавливаюсь у дерева.

Она стоит метрах в семи от старого спила лиственницы. Платиновые, почти белые в синеватых сумерках волосы распущены. Чёрные лосины, свободная толстовка с закатанными рукавами. И, мать её, босиком. На холодной траве.

Левая рука плавно уходит назад, и выброс получается без замаха, коротко, от запястья.

Тук.

Нож входит в спил рядом с двумя другими. Почти лезвие к лезвию.

Я ловлю себя на том, что перестал, нахер, дышать от этого зрелища.

— Будешь стоять там, как маньяк, или подойдёшь, как сосед? — говорит она, не оборачиваясь и снова делает бросок.

Хмыкаю и выхожу из-за дерева. И даже не знаю, какого я сейчас лыблюсь. Мне бы полсотни отжиманий за то, что спалился. Она же почуяла меня.

— Босиком, — говорю я вместо приветствия. — В горах. В сентябре. Либо смелая, либо отбитая.

— А ты либо заботливый, либо зануда, — отвечает Виктория и идёт к спилу, выдёргивает ножи. По одному, легко. — Это раздражает.

— Ты всегда такая колючая? — спрашиваю я и вообще не понимаю, зачем мне эта информация.

— Только с теми, кто называет меня белобрысой, — отвечает она припоминая мне вчерашнюю фразу.

— Ты и есть белобрысая, — всё же решаю ей указать на очевидное, но не тут-то было.

— А ты и есть мудак. Но я же тебе об этом не говорю, — и для уверенности ещё и плечиками пожимает.

— Только что сказала, — охреневаю я.

Виктория поворачивается ко мне полностью, а на губах играет какая самодовольная, ленивая улыбка, что завораживает и подбрасывает мне совсем не те мысли, которые я хочу испытывать на отдыхе.

Ножи держит веером между пальцами левой руки, голову чуть склонила набок. И стоит так, что свет из окон бани падает на её лицо, заставляя меня рассматривать её. Щёки раскраснелись, глаза светлые-светлые, почти прозрачные, и в них черти водят хоровод.

Слишком красивая, мать её. Такие красивыми быть не должны. Это нечестно по отношению к остальному миру. И особенно ко мне. Потому что я реагирую. Всем, блядь, телом реагирую на неё!

Нужно просто отвлечь себя, Лев. Просто сморозить херню какую-то.

— Хорошая кисть, — киваю на ножи. — Кто учил?

— Папа, — пожимает она плечом. — У него своеобразное представление о девичьих хобби.

— Повезло, — отвечаю и делаю себе мысленную пометку, узнать, кто же она такая.

Но только через две грёбанные недели!

— Ты не представляешь, насколько, — она странно усмехается, будто в этом слове шутка, которую понимает только она. — А тебя кто учил подкрадываться к женщинам в темноте? — задаёт она вопрос на который не хочется отвечать.

— Работа, — говорю односложно.

— Какая?

— Скучная.

— Врёшь, — она склоняет голову на другой бок. — Скучные так не смотрят.

— А как смотрят нескучные?

— Как ты. Будто тебе уже дали досье, а ты сверяешь фотографию с оригиналом.

Я не двигаюсь. Ни один мускул на лице не дёргается, это я умею лучше всего. Но внутри что-то холодно щёлкает. Кто ты такая, Дикая Виктория, если читаешь меня с одного взгляда?

— Спорим? — говорит она и протягивает мне один нож рукоятью вперёд, а я снова зависаю от её резкой смены настроения. — Попадёшь в сучок, — кивает она на тёмное пятно в центре спила, размером с монету, — завтра на медитации я сяду так, чтобы видеть тропу, по которой ты гоняешь своё стадо. И буду смотреть. Обещаю восхищаться.

И столько азарта в её словах, что он передаётся мне.

Вот это что? Ким, сволочь, мне что-то в воду на горе подсыпал? Или…

— А если не попаду? — лучше разговаривать. Мысли слишком странные в башку лезут.

— Ты перестанешь гонять их мимо нашего помоста. Мне надо впускать свет. А ты его, оказывается, загораживаешь, — и так невинно хлопает глазками, что я чувствую, как у меня поднимается давление.

Делаю к ней шаг и беру нож. Машинально взвешиваю его в ладони и сразу отмечаю тяжесть, хорошую балансировку. Это не сувенирная херня. Такой у обычной девочки делать нечего.

Но уже отхожу на её отметку. Отмечаю, как Вика следит за каждым моим шагом. Мысленно хмыкаю, делаю выдох и бросок.

Тук.

Попадаю в сучок. Но на миллиметр ниже центра.

А вот Вика уже смотрит на нож, потом на меня. И я жду чего угодно: злости, фырканья, закатывания глаз. Но она неожиданно улыбается. Медленно, лениво, как кошка, которая только что поняла, что мышь в этот раз попалась интересная.

— Ниже центра, — говорит она.

— Уговор был попасть в сучок, — отвечаю в тон ей.

— Ниже центра, Лев, — всё тем же довольным тоном произносит она, странно растягивая моё имя.

И мне не нравится, что я это отмечаю, потому что нравится, как оно звучит, сука!

А Вика отходит на свою отметку и бросает, не целясь. Совсем. Из-под локтя.

Тук.

Её нож входит ровно в центр сучка и упирается рукоятью в рукоять моего.

Тишина становится такой резкой, что, кажется, даже природа затаила дыхание.

И тут резко из бани раздаётся женский визг и смех Кима. Сука, уже разведал.

Но этого хватает, чтобы Вика вздрогнула.

— Ничья, — говорит она быстро. — Значит, оба проиграли.

— Так не бывает, — отвечаю и сам слышу, насколько низко прозвучал мой голос.

— Бывает. Я завтра не смотрю, ты завтра не бегаешь.

Она идёт к спилу, и я иду следом. Наши руки тянутся к ножам одновременно, и я накрываю её пальцы своими.

Я не планировал. Просто хотел забрать… её нож.

Её кожа ледяная, потому что эта дурочка стоит босиком на траве. Я чувствую, как под моей ладонью быстро дёргается тонкая жилка на запястье. Слишком быстро для той, у кого выражение лица снежной королевы.

Но она не отдёргивает руку, а только поднимает голову. И снова свет отражается в её глазах, где даже те самые черти затаили дыхание.

Я вижу, как у неё приоткрываются губы. Вижу светлые ресницы, вижу, как зрачки заливают прозрачную радужку. И, блядь, хочу. Пиздец как хочу взять за затылок, зарыться пальцами в эти белые волосы и узнать, такая ли она колючая на вкус, как на язык.

— Руку, — говорит она одними губами.

— Что? — туплю я.

И в ту же секунду её кисть выворачивается у меня из-под ладони так быстро и так грамотно, что я даже не успеваю перехватить. Оба ножа уже у неё. А сама она в шаге от меня, и острие смотрит мне куда-то в район пряжки ремня.

— Ниже центра, — повторяет она с невинной улыбкой. — И я не люблю, когда меня трогают без спроса, Лёва, — в этот раз она катает моё имя, как её холодной душе угодно. — Может быть опасно.

— Для кого? — хрипло уточняю я.

— Здесь лучше спросить: для чего? Но это уже совсем другая история, — хмыкает она и пожимает плечом.

Она отступает. Ещё шаг. Подбирает с поленницы кроссовки и, не надевая, уходит к домикам. Босиком и с ножами во второй руке. Но у угла останавливается и бросает через плечо:

— Спокойной ночи, сосед. И окно зашторь. А то я впечатлительная.

Я стою у спила лиственницы, в котором осталась одна дырка вместо двух. Смотрю ей вслед и понимаю три вещи.

Первое: у меня стоит так, что яйца звенят.

Второе: я приехал сюда за тишиной, а получил штормовое предупреждение.

И третье: тишины не будет. Ни хрена не будет!

— Ну что, разведал? — бросаю я Киму, когда через полчаса этот мудак вваливается в домик красный, мокрый и счастливый, как идиот.

— Я? — он падает на кровать, но уже оценивает всё взглядом. — Я-то разведал. А вот ты, Лёва, судя по роже, нарвался на минное поле.

А я молча иду к окну и дергаю штору так, чтобы она была полностью открыта. Вот нахрена, спрашивается?

________________

Дорогие читатели, я вижу, как вы встречаете историю и сама получаю огромное удовольствие от написания её.

Эти герои просто невероятный. Неидеальные, немного сумасшедшие, с перчинкой и живые))! Главы будут каждый день, иногда чаще. Иногда будет один выходной!За месяц планирую закончить)!

А вот ваши комментарии 5 звезд и любовь, самая лучшая награда для моего Муза)!

Глава 8

***

Дверь в домик резко распахивается, и входит раскрасневшаяся Златка с горящими глазами.

Я даже не сразу соображаю, что могло произойти. Вот в таком возбуждённом состоянии она была, когда сдала экзамены на отлично. Ну и когда думала, что влюбилась в этого Стасика-пид… ой, я же не матерюсь!

– Кхм, – Злата не перестаёт улыбаться, вот только взгляд у неё становится таким, будто она застала меня как минимум за минетом.

– Что? – не выдерживаю я.

И вот чего, спрашивается, завелась?

– А ножички ты свои зачем достала? – наконец спрашивает Злата, проходит к своей кровати, скидывает мокрые вещи и забирается с ногами.

Закусываю нижнюю губу посильнее, чтобы не выдать всё, что творится внутри, и только сейчас понимаю: я сижу на кровати, поджав под себя ноги, и прокручиваю между пальцами один из ножей, а ещё два лежат рядышком.

Даже не заметила, что не убрала их на место.

Замираю на секунду, оценивая себя уже со стороны, и чувствую, как таракашки в моей голове превращаются в мурашек и бегут, сучки такие, от макушки и от пяток прямиком туда, где сейчас всё пульсирует.

А где может пульсировать у женщины, которая уже и забыла, когда удовлетворяла себя?

Бинго, мать вашу!

– Просто была за домиком, – отвечаю я, но с такой задержкой, что Злата уже не сдерживается и улыбается во все свои тридцать два.

– И кого ты там протыкала? – не унимается эта коза.

Щурюсь и сжимаю зубы. Не хочу отвечать. Вообще не представляю, как это объяснить.

У меня никогда такого не было, чтобы я вот так реагировала на особь мужского пола. А тут вообще Лев, блин! Царь зверей, мать его! И что мне с ним делать?

Ой, стоп. Неправильно ставлю вопрос. Что мне делать с тем, что я его чуть не поцеловала возле лиственницы? А ожог от его ладони (а это был именно он) до сих пор горит на коже.

И запах. Горьковатый, кедровый, смешанный с чисто мужским: хищным, спокойным и каким-то необратимым.

– Кажется, Лёва нашёл тебя, да, Викуля? – и звучит это совсем не как вопрос.

Злата просто утверждает то, что и так прекрасно видит.

– Так заметно? – вырывается у меня.

И в тот же миг я закрываю лицо ладонями, как в детстве, когда хотела спрятаться ото всех.

– Ехууу! – взвизгивает Злата, подскакивает со своей кровати и запрыгивает на мою, обнимая так крепко, что из меня вышибает воздух. – Вика, тебя накрывает! Боже, да я тебя такой никогда не видела! – пищит эта ненормальная и хохочет.

– Злата-а-а-а! – стону я, пытаясь выкрутиться из захвата, но куда там.

И откуда в этой крошке столько силы?

– Не стони, зануда, – хохочет она и начинает меня щекотать.

– Злата! – теперь уже взвизгиваю я. – Прекрати! Ой, мамочки!

Мы визжим обе. Я изворачиваюсь и начинаю щекотать эту козу в ответ. Наш хохот наполняет шале так, что на миг оглушает. А вместе с ним уходит и напряжение, которое держало меня весь вечер.

– Всё-всё! – смеётся Златка, понимая, что я снова победила. – Я сдаю-у-у-усь! – умоляет она.

Мы падаем на кровать рядом, тяжело дыша.

– Вика, это же круто, – шепчет Злата.

– Ты сейчас о ком? – уточняю я тихо, всё ещё слыша эхо нашего смеха.

– О тебе в первую очередь, – отвечает она, и от того, как странно уверенно звучит её голос, мне становится не по себе. – Ты же на мужиков всегда смотрела как на карликовых шпицов. Пользы никакой, зато тявканья столько, что мигрень обеспечена. А тут какой-то кошак за сутки сделал так, что ты уже ножи достала.

– Ну, не просто кошак, – тихо выдыхаю я.

Но Злата слышит и садится так резко, что чуть не падает с кровати.

– Я нормально! Сижу! – тут же начинает она создавать хаос вокруг себя, но, поймав равновесие, наконец смотрит мне в глаза. – А можно помедленнее? Вот с этого места.

– Только не вздумай записывать, – нервно прыскаю я.

И мы снова хохочем, вспомнив фильм, который мама обожает пересматривать. Каждый раз она говорит папе, что в своё время надо было действовать как Шурик из известной комедии. Папуля закатывает глаза, сгребает маму в объятия и спрашивает: