Призрачная боль

Юлиан ответил тихо, но чётко, без тени иронии, глядя прямо в камеру:

– Я знаю. Именно поэтому мы полетим на станцию вместе. Я контролирую ситуацию, Глеб. Поверь мне – хотя бы сейчас.

Глеб замер. У этого решения была обратная сторона. В голове билась единственная мысль: «Если я ошибаюсь, мы оба погибнем». И тогда – никаких полумер. Он представил активацию «Серой зоны»: мгновенная блокировка шлюзов, холодный газ, заполняющий каюту, последние скачки биопоказателей – и тишина. Всё чётко, по инструкции.

В памяти всплыл другой «инцидент». За месяц до вылета «Вектора». Юлиан, анализируя исторические данные о психологическом состоянии экипажей в долгих полётах загрузил в систему «Вертекса» архив старых звёздных карт. Устаревшие координаты навигационных маяков, помеченные в архиве как актуальные, «Вертекс» принял за обновление. Автопилот скорректировал расчётный курс «Вектора» на три градуса. Расхождение обнаружил Глеб при плановой проверке. Эта ошибка добавляла лишние сутки полёта.

Глеб потратил три часа, чтобы докопаться до источника некорректных данных. Когда он вошёл в лабораторию, Юлиан уже всё понял по логам. «Моя ошибка. Полная. Я думал об абстракциях, а для системы любая цифра – команда. Уничтожь архив».

Глеб отчитал его за халатность, которая подрывает основу миссии – точность. Юлиан слушал, кивал, и в его глазах было шокирующее осознание: его мир теорий имел реальный вес в мире Глеба. А на следующее утро Глеб нашёл на своём терминале не только безупречный отчёт об инциденте, но и детальный, составленный Юлианом, «Протокол проверки сторонних данных для медицинского/исследовательского состава». В нём простым языком, с примерами и чек-листами, были разложены шаги, которые необходимо было пройти перед любой загрузкой. Он составил инструкцию по безопасности для самого себя, признав тем самым свою слепоту и систематизировав её устранение. Просто работа по исправлению своей ошибки и молчаливое понимание: «Твоя система важна. И твой гнев – оправдан».

Этого человека – того, кто, совершив ошибку, первым думал не о себе, а о целостности системы и тут же начинал её чинить – он только что приговорил к изоляции как «неисправимый сбой». Данные кричали: опасность «Омега». Но вся их совместная история, все эти мелкие, бытовые катастрофы, которые Юлиан всегда признавал и исправлял, кричали громче: он не угроза. Он – единственный, кто, столкнувшись с чудовищным, попытается не уничтожить его, а понять и встроить в систему. Даже ценой себя.

А потом был ремонт «Стрекозы» и слова: «Ты всегда такой серьёзный, Глеб. Расслабься – мы ещё живы!». Тогда они выжили, потому что действовали вместе.

Проверка «Стрекозой» не устранила угрозу – она доказала, что в системе всё ещё присутствует переменная «Юлиан Синчин». С этой переменной можно работать. Без неё – нельзя.

Глеб отключил передачу звука. В рубке воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным бормотанием «Вертекса», принимающего команды. Глеб не смотрел на экраны, отслеживающие показатели Юлиана. Вместо этого его взгляд упал на индикатор давления в коридоре. Мир корабля был в полном порядке.

Он устало отдал команду:

– «Вертекс», отмена протокола «Айсберг». Для протокола «Серая зона» установи режим активации: «Только после подтверждения». Предупреждения о нарушениях базового профиля направляй мне напрямую, без общекорабельного оповещения.

Система отозвалась тихим гудением – протокол деактивирован. На экране мигнула строка:

[«АЙСБЕРГ»: ОТМЕНЁН. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕЛОЖЕНА НА ОПЕРАТОРА «СКБ‑ПЕРСОНАЛ‑01»].

Глеб сжал кулаки. Это означало: больше нет гарантий безопасности корабля; любое отклонение в поведении Юлиана теперь будет его личной ошибкой.

***

Тем временем в каюте Никс внутренне торжествовал: угроза снята. Его новая стратегия работала безупречно. В прошлый раз, когда он получил восхитительно вкусную пастилку и вышел за пределы тела носителя, ничего не произошло. Вероятно, и сейчас всё обойдётся. Очевидно, Носитель – слабое место того человека

Память о чистых и концентрированных эмоциях от пси‑пастилки манила. Никс снова чувствовал голод. И тут ему пришла мысль:

Носитель холодный. Ему тоже нужна пастилка, чтобы стать лучшим носителем для меня.

Все решила последняя мысль, гордая и ядовитая:

Я переиграл другого. Я заставил Носителя подчиниться МНЕ, а не ему. Я – здесь главный. Почему я должен прятаться? Это МОЙ носитель, МОЯ еда. Я имею на это право. И если он посмеет что-то сделать, мы с Носителем с ним разберёмся.

Из запястья Юлиана вырвалась прозрачная тугая нить и с ядовито-зелёным свечением устремилась к карману с пси-пастилками.

Юлиан замер, его сердце бешено заколотилось. Он зажмурился, инстинктивно ожидая оглушительного рёва сирен и шипения дезинфектантов.

Прошла секунда. Другая. Тишину нарушал лишь гул систем жизнеобеспечения.

Испуг отступил так же быстро, как и накатил, оставив после себя лишь щемящую пустоту. Никс, должно быть, съел его.

«Глеб не активировал протокол?» – промелькнула у Юлиана сбивчивая мысль. – «Или он всё-таки верит мне?»

Это была опасная надежда, но она давала ему шанс.

Субстанция в кармане захватила пастилку и протянула её ко рту Юлиана. В привычном свете каюты, вернувшемся после отмены «Айсберга», движение субстанции казалось не враждебным, а до жути интимным – как жест гиперопеки, переходящей в насилие.

Юлиан инстинктивно отпрянул, сжав губы. Спина больно уперлась в холодный корпус настенного терминала БМС.

«Стой. Что ты делаешь?» – мысленно и резко обратился он к Никсу.

Сгусток замер у самых губ. Субстанция пульсировала неровно, её цвет с ярко-зелёного, уже привычного для Юлиана вдруг стал грязно-болотным и болезненным.

В сознании Юлиана прозвучало недоумённое, почти раздражённое:

«Я даю тебе пищу. Ты холодный. Ты должен быть в оптимальном состоянии. Это улучшит наши шансы».

– Я сам решаю, что и когда мне есть, – твёрдо прошептал Юлиан.

Он наконец провёл черту. Впервые за долгое время сказал «нет» и его послушались. Последний раз подобное чувство было… на курсах общей подготовки. После очередного провала на симуляторе он, вместо того чтобы замкнуться, принёс Глебу переписанный от руки – от руки! – конспект всех протоколов, с цветными схемами и пометками. Глеб взял папку, долго молча листал, а потом произнёс: «Неэффективный способ. Но точен. Спасибо». Это было признанием его метода – пусть кривого и нелогичного, но настойчивого. Сейчас он снова отстоял свой метод тихим, железным «нет». Никс, как и Глеб тогда, отступил.

Это была не просьба и не попытка договориться с Никсом, а прямое заявление: «Отступи. Сейчас».

Внутри Юлиана что-то сжалось в тугой, дрожащий узел. Голод Никса, отозвавшийся в его собственном теле судорожными микроспазмами в мышцах предплечья и под лопаткой. Воцарилась тишина, густая и звенящая.

Никс был ошеломлен. Его Носитель сопротивлялся. Не тот человек с его протоколами, а его собственный носитель. Старые инстинкты требовали заставить, подчинить, впихнуть пастилку силой. Но трезвый расчет, тот самый, что привел его к «оптимальной стратегии», кричал, что это разрушит хрупкий альянс, в котором он так нуждался.

«Как хочешь», – холодно сказал Никс.

Псевдоподия медленно отступила, разжалась, и пастилка упала на открытую ладонь Юлиана.

«Но она тебе нужна. Я это чувствую».

Юлиан перевел взгляд с пастилки на субстанцию Никса и наконец обратил внимание на нестабильный цвет. Это выглядело как сбой, как болезнь. Он почувствовал тревогу. Тревогу врача.

– Никс? – позвал он. – Ты… что с тобой? – настойчивее повторил Юлиан, уже концентрируясь, как делал бы с любым пациентом. – Ты болен?

Никс затаился. Юлиану даже показалось, что тот растерялся, а потом Никс вдруг ответил тихо и с нарочитой усталостью, совсем не так, как говорил совсем недавно: