Кровавая осень

– Но и… не хочу, – добавила она, и в голосе прозвучал стальной оттенок. – Там… в Замке… я нужна. Я важна.

Я – не просто внучка Марианны, не просто девочка из Сребрянска. Я – Кантор. Зерцало. Осколок. Если я буду сидеть здесь и печь пироги, кто-то там… умрёт. Потому что меня не было рядом.

Слова прозвучали дерзко. Громко. Но это была правда, которую она наконец позволила себе признать.

Марианна медленно кивнула.

Долго смотрела на неё – на тонкую шею, на плечи, которые уже начали привычно держать невидимый груз. На глаза, в которых теперь было слишком много всего для пятнадцати лет.

Потом снова коснулась её волос, как много лет назад, когда маленькая Лэя просыпалась от кошмаров и верила, что бабушка может прогнать всех монстров.

– Просто обещай, – прошептала Марианна, и голос её дрогнул, – что будешь беречь себя. Насколько это возможно. Насколько… позволит твой мир.

Лэя закрыла глаза и кивнула, прижимаясь щекой к шершавой, пахнущей травами ладони.

– Обещаю.

Где-то далеко, за морем и горами, ждал Готерн. Ждали каменные стены, пропитанные Кантусом, тяжесть тренировок, холод «Клетки», голоса друзей и взгляд, который грел сильнее любого костра.

Здесь был дом, который больше не мог её удержать. Там – дом, к которому она уже принадлежала.

Лето между мирами подходило к концу.

И в этот тихий, тёмный вечер Лэя окончательно поняла и приняла:

она – Кантор.

Глава 2. Воссоединение Осколков

Корабль, идущий к Готерну, пах морской солью, смолой и железом.

Лэя стояла у борта, вглядываясь в туманную линию берега. Там, за серыми волнистыми силуэтами скал, прятался Замок. Мир, который ещё год назад казался страшной тюрьмой, а теперь – домом.

Ветер бил в лицо, рассыпая волосы. Кантус вокруг гудел глухо, как далёкий хор: море, мачты, натянутые канаты, усталые, но уверенные в себе моряки. Всё это сплеталось в плотную, привычную ткань.

Её Зерцало дрожало лёгким откликом, как собака, чуявшая знакомую дорогу.

– Ты уже третий раз за час выглядываешь, – раздался за спиной голос капитана. – Гора на месте, Замок никуда не делся.

Лэя обернулась и уважительно кивнула. Капитан – щёголь в старом, но ухоженном сюртуке, с вплетёнными в бороду бусинами – был из тех, кто знал больше, чем говорил.

– А ворчащий капитан тоже на месте? – не удержалась она.

Он фыркнул, но в глазах мелькнула улыбка.

– Держись крепче, Кантор, – сказал он, уже отворачиваясь. – Через час начнём заходить в бухту. И… – он чуть замялся, – передай там, наверху, что дорога пока чиста. Ни всплесков, ни шорохов. Разлом дремлет.

– Я передам, – серьёзно кивнула она.

Капитан ушёл, оставив её одну с ветром и мыслями.

Сребрянск остался позади. Тина и Мирка – с их платьями и мальчишками. Бабушка – с её тёплыми ладонями и тяжёлой, честной правдой. Теперь впереди был камень, сталь, кровь и Кантус. И…

Он.

Сердце предательски ускорилось. Ещё утром, когда она поднималась по трапу, она поймала себя на мысли, что считает не дни, даже не часы – удары сердца до момента, когда увидит его.

Ещё немного.

***

Готерн встретил её холодом и туманом.

Корабль вошёл в бухту под тихий звон дальних колоколов. Тонкий, серебристый туман клубился над водой, цепляясь за скалы. Сами скалы, чёрные, как застывшая ночь, поднимались вверх, где над всем этим громоздилось тело Замка.

Зерцало отзывалось бурей. В стенах Готерна Кантус был плотным, как камень. Тысячи узлов, рун, печатей, заклинаний. Живой организм, который вздыхал, шептал, смотрел.

Лэя стояла у трапа, держа в руке небольшой дорожный мешок. На плече – привычный вес ножен с Гранью; рукоять под ладонью была как обещание.

– Канторы! – крикнул кто-то с пристани. – Выходить по одному, документы при себе!

Остальные пассажиры – торговцы, курьеры, пара чиновников – засуетились. Лэя шагнула вперёд, чувствуя, как снизу тянет влажным камнем.

Она уже хотела спуститься, когда почувствовала – его.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала.

Как если бы всё вокруг на миг стало чётче, резче. Как будто кто-то подтянул струны мира – и они зазвучали в знакомую мелодию. В её Зерцало врезалась тугая, ровная нить Кантуса. Сдержанная, строгая, с резкими узлами – и тёплым, спрятанным глубоко в сердцевине теплом.

Она подняла голову.

У ворот Замка, высоко на каменной площадке, среди людей в плащах и доспехах, которых она почти не различала на этом расстоянии, стоял он.

Клод.

Он был в чёрной форме Кантора, с застёгнутым до подбородка воротом, с мечом на поясе. Волосы стали чуть короче, чем в конце года, щеки – чуть резче. Он казался взрослее. Строже. Но к чёрту всё это – главное, что он был.

И он ждал.

Не просто стоял, как старший, которому поручили «контролировать поток прибывающих». Он стоял у самой кромки, чуть наклонившись вперёд, словно боялся прозевать момент, когда она появится на трапе.

И когда увидел её – Лэю, в сером дорожном плаще, с мешком за плечом – мир, казалось, немного сдвинулся.

На его лице появилась улыбка.

Редкая, настоящая. Такая, от которой у неё перехватило дыхание.

***

По правилам, прибывающие Канторы должны были пройти через ворота, предъявить печати, расписаться в книге. Почтительно кивнуть тем, кто выше по статусу. Встать в очередь. Не мешать.

Они нарушили почти всё сразу.

Как только она прошла контроль у пристани и начала подниматься по крутой лестнице, ведущей к главным воротам, Клод с места сдвинулся. Рядом с ним кто-то что-то сказал – он не ответил. Слишком быстро. Слишком уверенно.

На середине лестницы они встретились.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Как будто проверяли: не иллюзия ли. Не сон. Под ногами шуршали камни, вокруг проходили люди, кто-то бурчал, что нельзя загораживать проход. Всё это было фоном, неважным шумом.

– Ты… – начал Клод.

– Я, – выдохнула Лэя.

Он заметил, как у неё дрожат пальцы, сжимающие ремень мешка. Как волосы выбились из-под капюшона. Как под дорожной пылью на лице проступили родные веснушки.

Он не стал спорить с собой.

Шагнул вперёд, одним движением стаскивая у неё с плеча мешок, который глухо стукнулся о ступень. Его рука легла ей на щёку, пальцы тёплые, немного шероховатые от тренировок с мечом.

– Два месяца, – хрипло сказал он, будто эти слова царапали горло. – Два месяца – это вечность.

Она не ответила словами. Просто потянулась к нему – и мир сузился до этого движения.

Их объятие получилось неуклюжим и отчаянным.

Она врезалась в его грудь, вдохнув запах железа, кожи и чего-то еле уловимо родного – тепла, которое ни с чем не спутаешь. Его руки сомкнулись вокруг неё, крепко, почти болезненно, как будто он боялся, что если ослабит хватку – она снова исчезнет.

Где-то позади кто-то тихо присвистнул. Кто-то ухмыльнулся. Кто-то отвернулся, делая вид, что ничего не заметил. Правила приличия, недопустимость «сентиментальностей» на виду… Всё это разлетелось, как пыль.

Они отстранились лишь на секунду, чтобы вдохнуть – и тут же снова потянулись друг к другу.

Поцелуй был неожиданно мягким, несмотря на оголённые нервы. Не первый – но первый по-настоящему не стыдящийся себя. Без украдкой оглядываний по сторонам, без полутонов. В нём было слишком много – двух месяцев тоски, несказанных слов из писем, ночей, когда она засыпала, держа в руках его конверт, а он – глядя на её имя в графе «состав отряда».

Кантус вокруг вспыхнул.

Её Зерцало откликнулось, растекаясь серебряными нитями к нему. Его Кантус – ровный, натренированный, сдержанный – дрогнул, как натянутая струна, вдруг сорвавшаяся с привычного мотива. На миг она увидела, как их нити переплетаются, как в их касании рождается новый узел.

Мир существовал. Готерн стоял. Над воротами шевелился знамённый штандарт. Но всё это было где-то очень далеко.

– Больше не будем так долго разлучаться, – прошептала она, когда им всё-таки пришлось оторваться друг от друга, чтобы вдохнуть воздух.

Его лоб упёрся в её лоб. В глазах – та же решимость, что перед боем. И что-то ещё.

– Не будем, – твёрдо сказал он. – Обещаю.

Сбоку раздался преувеличенно громкий, знакомый вздох:

– Ну вот! Все самые интересные сцены – без меня!

– ЛЭЯ!!! —

Злата влетела в них, как комета.

Если бы не реакция Клода, который успел отступить на шаг и подхватить обоих, они бы все трое дружно покатились по лестнице вниз.

– Ты вернулась!!! – орала Злата, болтая ногами в воздухе, потому что каким-то образом повисла у Лэи на шее. – Я думала, я УМРУ!!! Здесь было скучно, как в пустой келье, Ричард всё время читал, Боб всё время кормил, а Клод всё время БРЮЗЖАЛ!!!

– Ты сама брюзжала, – автоматически отозвался Клод, но в голосе у него звучал смех.

– Это оборонительный механизм, – отмахнулась Злата, наконец спрыгивая на ступеньку. – Ох ты, смотри на тебя! – она отступила на шаг, осматривая Лэю с ног до головы. – Почернела, повзрослела, Веснушка. И вон, точно целовалась. Щёки горят!

Лэя вспыхнула ещё сильнее.

– Злата…

– Что-о? – та изобразила невинность. – У нас тут, между прочим, старшие курсы. Мы теперь официально можем целоваться не по расписанию.

– Ты никогда и не умела по расписанию, – буркнул кто-то сверху.

– Ричард! – Злата подпрыгнула. – Иди сюда, книжный червь!

По лестнице, держа под мышкой увесистую стопку книг, спускался Ричард. Его волосы стали длиннее, он собрал их в низкий хвост. Очки, если так можно назвать зачарованные линзы, чуть поблёскивали.

Он увидел Лэю – и, к её удивлению, улыбнулся так, что уголки глаз мягко пошли морщинками.

– Рад, что ты цела, – сказал он сдержанно, но голос его был теплее, чем когда-либо. – Я уже мысленно переписывал формулы с учётом твоего… отсутствия. Рад, что этого не понадобится.

Она подскочила к нему и обняла. Неловко – как обнимают того, кто привык держаться на расстоянии. Ричард чуть замер, потом осторожно, будто боялся сломать что-то хрупкое, обнял её в ответ.

– Я тоже рада, – прошептала она. – И… спасибо за письма. Я всё прочитала. Даже сноски.

– Ты единственная, кто их читает, – сухо заметил он. – Это делает тебя бесценной.

– И обречённой, – хихикнула Злата. – Теперь он будет писать ЕЩЁ БОЛЬШЕ.

– А ты будешь читать их вслух, потому что тебе скучно, – невозмутимо парировал Ричард.

– Я так и делаю, – пожала плечами Злата.

– О-о-о, и вот наш главный повар! – раздался знакомый, тяжёлый топот.

Из тени ворот выступил Боб – ещё шире в плечах, чем в конце года. Его рубаха сидела потуже, на руках перекатывались мышцы. Зато глаза, как всегда, были добрыми и немного растерянными.

– Лэя, – сказал он просто, подходя ближе. – Можно?

– Если ты собираешься меня поджарить, то нет, – отозвалась она, но уже тянулась к нему.

Его объятие действительно было медвежьим. Он прижал её так крепко, что у неё хрустнули рёбра – но при этом она чувствовала себя как в самом надёжном панцире.

– Ты похудела, – констатировал он, отстраняясь. – Это плохо. Я это исправлю.

– Пожалуйста, не взрывая кухню, – вставил Клод.

– Это был один раз, – смутился Боб. – И то – из-за Златы.

– Я просто хотела карамель, – оскорбилась та.

Смех вспыхнул одновременно у всех.

Они стояли посреди лестницы – пятеро. Кто-то рассказывал, как его всё лето заставляли чинить крышу. Злата наперебой живописала подробности своей драмы с «тем самым парнем» из деревни, громко клянясь, что больше НИКОГДА не будет обращать внимание на ямочки на щеках. Боб перечислял блюда, которые научился готовить с местным поваром. Ричард, чинно поправляя книги, вставлял ремарки про новые трактаты, которые он достал из закрытого фонда.

Лэя слушала их – и чувствовала, как внутри расправляется что-то долго сжатое.

Где бы они ни были физически – на рынке Сребрянска, на палубе корабля, в тёмных подземельях под Замком – дом был здесь. В этих голосах, в смехе, в переплетении их Кантусов, которое она теперь видела слишком ясно.

Осколки снова были вместе.

И этот мир сразу стал… правильнее.

– Ладно, – наконец, прервал общий поток Клод, – если вы закончили устраивать базар на лестнице, нам всем надо отметиться у маэстро. Распорядок никто не отменял.

– Смотри на него, – шепнула Злата Лэе, повисая у неё на локте. – Даже расслабиться не даёт. Настоящий капитан. Это он притворялся, что не скучал.

– Злата, – предостерегающе произнёс Клод, но в глазах у него мелькнула привычная искра.

– Что? – она невинно вскинула брови. – Я просто говорю правду.

– Пошли, правда, – тихо сказала Лэя.

Она поймала его взгляд. В нём было всё, чего не было в его голосе: облегчение, радость, благодарность. И та самая тёплая глубина, в которой можно утонуть и не пожалеть.

Она шагнула к нему – и первая протянула руку.

Он коснулся её пальцев – на миг, коротко, почти незаметно для чужого глаза. Но достаточно, чтобы ниточки их Кантусов пересеклись снова.

Потом они пошли в Замок – вместе.

***

Готерн внутри был почти таким же, как в первый день её появления. Те же высокие, мрачные коридоры. Те же факелы в нишах, сочащиеся мягким светом рун. Те же холодные сквозняки, в которых шептались голоса старых заклинаний.

Но многое изменилось.

На стенах появилось больше щитов и знамен с новыми знаками заслуг – следы последней кампании, о которой рассказывали шёпотом. В одном из внутренних дворов, мимо которого они проходили, шла тренировка: первогодки в новеньких, ещё в не стёртых плащах, сбивались в кучку при виде грозной маэстро с плетью Кантуса.

– О-о-о, посмотри на них! – Злата ткнула Лэе локтем в рёбра. – Такие маленькие!

– Это ты пока не видела, как они орут ночью, – заметил Боб. – Когда им снится первый раз Разлом.

Лэя поймала на себе взгляд одного из первогодков – худенького мальчишки с огромными глазами. В его нити уже вплелись первые узелки страха, любопытства, надежды. Она увидела в нём себя год назад – ту, что стояла в этом же дворе и думала, что умрёт от ужаса.

Теперь она шла через тот же двор – уже в другом плаще, с другим выражением лица, с отрядом за спиной.

Мы теперь старшие, вдруг осознала она. На нас смотрят.

И эта мысль оказалась не пугающей, а… правильной. Как будто мир встал на чуть более верное место.

***

В зале совета, где раньше их встречал сухой, как высохшая ветка, Командор Рудиус, теперь стояла другая фигура.

Маэстро Валерия.

Она всё так же носила чёрный, строгий камзол, волосы стянула в жёсткий узел на затылке. На лице – знакомое выражение спокойного презрения ко всему миру. Однако на её груди теперь поблёскивал новый знак – серебряный круг с вписанной в него трещиной: символ командора Готерна.

Около неё, чуть позади, стоял Гектор, с насмешливой складкой у губ, но с заметной тенью усталости в глазах. Несколько других маэстро, Ткачей, офицеров.

– Осколки, – произнесла Валерия, окидывая их взглядом. – В полном составе.

Её взгляд задержался на Лэе. На миг в нём вспыхнуло что-то – облегчение? гордость? – но тут же погасло под привычной маской.

– Раз вы все здесь, – сказала она, – значит, можно считать второй год обучения открытым.

По залу пробежал лёгкий шорох.

– Прежде чем вы начнёте строить иллюзии, – продолжила Валерия ледяным тоном, – хочу предупредить: второй год – не первый. Прогулки в Игольчатый лес, учебные миссии в окрестных деревнях, демонстрационные прорывы – всё это закончилось.

Она шагнула вперёд, и Кантус вокруг её фигуры чуть дрогнул, подчёркивая каждое слово.

– С этого года вы – не просто ученики. Вы – резерв. Вас будут бросать туда, куда не успеют дойти старшие группы. В «горячие точки», где Разлом шевелится чаще, чем мы успеваем его латать. Одни – вы не пойдёте, – она скользнула взглядом по Лэе, задержав его на Грань за её плечом, – но иллюзий не будет. Это настоящие миссии. Настоящие угрозы. Настоящие смерти.

Злата перестала улыбаться. Боб чуть сильнее сжал кулаки. Ричард поправил книги так, словно прижимал к себе щит.

– Ваша задача – учиться так, чтобы выжить, – тихо добавила Валерия. – И сделать так, чтобы выжил кто-то ещё.

Она улыбнулась. Тонко. Жёстко.

– И ещё. – Взгляд командира скользнул по залу, задерживаясь на лицах старшикурсников, инструкторов, стражей.

– Если кто-то ещё не в курсе: прежний командор Готерна, Рудиус, погиб при ликвидации «прорыва болота» месяц назад. Совет счёл уместным назначить меня на его место.

Шорох по залу усилился.

– Это значит, – продолжила она, – что отныне я буду решать, куда и когда пойдёт ваш отряд. И, – в голосе её мелькнул ледяной намёк, – у меня к вам особые планы.

Лэя почувствовала, как в воздухе снова дрогнул Кантус. Что-то невидимое, как ниточка, протянулось от Валерии к ним. Не угроза. Скорее – ожидание.

– Подробности – позже, – отрезала она. – Сейчас – расселение. Расписания получите у своих кураторов. Старшие группы, – её взгляд впился в Осколков, – задержитесь.

Когда зал начал пустеть, а первогодки, переговариваясь вполголоса, потянулись к выходу, Клод тихо наклонился к Лэе:

– Говорил же, – пробормотал он. – Нам не дадут скучать.

– А мы и не для скуки сюда пришли, – ответила она.

И в этот момент она поняла, как сильно изменилась за год. Раньше такие слова вырвали бы ей сердце страхом. Теперь – только сжали его… и отпустили.

***

После короткого, насыщенного инструкциями и намёками разговора с Валерией и Гектором – половину которого Злата прокомментировала шёпотом, рискуя получить выговор, – Осколки наконец оказались свободны.

На какое-то время.

Они разошлись по своим комнатам, таща баулы, книги, котелки, зачарованные мелочи, сувениры из городов, где провели лето. Коридоры гудели голосами, скрипели двери.

– Видимся вечером в зале, – крикнул Боб, исчезая за углом. – Я договорюсь насчёт ужина!

– И я договорюсь насчёт… – начала Злата.

– Нет, – хором ответили Клод, Ричард и Лэя.

– Вы даже не знаете, о чём я! – возмутилась она.

– И не хотим, – сухо отозвался Ричард.

– А я хочу, – задумчиво сказал кто-то из старших, проходя мимо. Злата послала ему лучезарную улыбку.

– Не смей, – коротко бросил Клод, глядя на того маэстро так, что тот предпочёл ускорить шаг.

Коридор опустел.

Остались только они двое.

***

Комната Клода почти не изменилась. Такая же строгая: кровать, стол, шкаф, стенд для меча. Никаких лишних вещей. Только на столе теперь лежала стопка аккуратно сложенных писем, перевязанных бечёвкой. Таких же, как те, что хранила у себя Лэя.

Он запер дверь, проверил руной замок – движение, доведённое до автоматизма, – и на секунду замер, повернувшись к ней.

Тишина, повисшая в комнате, была иной, чем та, что стояла в коридорах. В ней не было холода камня, только их общее дыхание и глухой гул Кантуса в стенах.

– Странно, – сказал он негромко. – Я столько раз представлял этот момент. Думал, что скажу тысячу слов…

Он слегка пожал плечами.

– А теперь не нужно ни одно?

– Почти, – он сделал шаг вперёд. – Одно нужно.

Он остановился прямо перед ней. Не касаясь – ещё нет. Взгляд в упор, без привычной маски сдержанности.

– Останься со мной сегодня, – произнёс он спокойно.

В сердце что-то перевернулось. Вопрос был не в ночи. Вопрос был в самом приглашении: открытом, ровном, без тени стыда или «если ты не против».

Он не прятал, что хочет её рядом.

– Я и не собиралась уходить, – ответила она, и удивилась тому, как уверенно прозвучал её голос.

Они сблизились почти одновременно.

На этот раз не было поспешности. Ни того отчаянного, «вдруг завтра мы умрём», что обычно висело в воздухе. Время больше не давило на них, как нож к горлу. Наоборот, казалось, что его стало… чуть больше.

Поцелуй был глубоким, неторопливым. Они знали друг друга лучше. Знали, где остановиться, где, наоборот, прижать сильнее. Руки сами находили привычные линии: его ладони – её талию, линию позвоночника под тканью рубахи; её пальцы – рубцы на его плечах, знакомые уже почти наизусть.

Кантус между ними не бушевал. Он тек, как река, уверенно, ядром, обволакивая обоих.

Когда они оказались на кровати – раздевались не спеша, с тихим смехом и шёпотом, с касаниями, которые были и признанием, и согласием. Каждый шрам, каждая царапина были не просто отметинами – историями, которые они уже знали или ещё узнают.

Близость стала пиком доверия.

Горячей – уверенной. Без оглядок, без внутреннего «можно ли». Они не крали друг друга у мира, не брали взаймы у судьбы. Они делали выбор.

Потом, когда дыхание выровнялось, когда Кантус вокруг лёг мягкой, тёплой волной, они лежали, прижавшись друг к другу.

Она устроилась боком, положив голову ему на плечо. Его рука обнимала её за талию, пальцы лениво рисовали круги на коже. За окном глухо шумел ночной ветер. В камне стен, глубоко внизу, шевелились тяжёлые, древние печати. Готерн слушал – и молчал.

– Я думал о будущем, – первым нарушил тишину Клод.

Его голос звучал глуховато, отдаваясь в груди.

– О каком именно? – пробормотала Лэя, вдыхая его запах. – У нас тут их… много. Завтра. Через год. Через десять лет. Через сто.

– О том, что будет после, – уточнил он. – После Замка. После службы. После… – он чуть замялся, – всего этого.

Она приподняла голову, заглядывая ему в лицо. В его глазах не было мечтательной дымки. Только привычная сосредоточенность. Как будто он просчитывал очередную тактическую схему.

– «После чего» – это смелое слово, – сказала она. – Маэстро Валерия, наверное, сказала бы, что думать об этом – роскошь.

– Маэстро Валерия не обязана жить с моей головой, – тихо отозвался он. – Я… знаю вероятность. Что нас может не быть через месяц. Или через день.

Он провёл пальцами по её щеке.

– Но если я не буду хотя бы иногда думать, что мы всё-таки доживём, то каждый бой будет последним уже до того, как начнётся.

Лэя молчала, слушая.

– Я думал о том, – продолжил он, – как это может выглядеть. После. Мы же не будем вечно бегать по болотам и подземельям. В какой-то момент нас спишут, заменят свежими. Или – если повезёт – дадут что-то вроде спокойной службы. Форпост. Школу.

Он усмехнулся краем губ.

– Я плохо представляю себя преподавателем, но… —

Его взгляд стал мягче.

– Когда-нибудь… может быть… мы могли бы быть… не просто бойцами одного отряда. Не просто… теми, кто делит кровать в перерывах между боями.

Слова давались ему с трудом, не от смущения – от ответственности.

– А кем? – прошептала она, прижимаясь к нему ближе.

– Теми, кто делит жизнь, – ответил он.

Повисла тишина, в которой звенели его слова.

Он чуть отвернул взгляд, будто это помогло бы легче произнести то, что он носил в себе всё лето.

– Знаю, сейчас это звучит… странно, – продолжил он. – Мы даже второй год не начали. Завтра нам объявят список миссий, и, возможно, половина из них будет самоубийственными. Разлом не даёт гарантий.

Он снова посмотрел на неё.

– Но мысли о том, что где-то там, дальше всех этих боёв, есть место, где мы просто… живём. Вместе. Может, у моря. Или возле маленького форпоста. С кухней, где ты будешь спорить с Бобом за котёл. С библиотекой, где Ричард будет ворчать, что мы ему мешаем. С огнём в очаге, где Злата будет танцевать, пока ей не скажут «хватит». – Он чуть улыбнулся. – И с комнатой, где я буду знать, что ты – здесь. Каждый вечер. Каждое утро. Не «если выживем», а просто. Это… держало меня.

Глаза неожиданно защипало.

Она опустила голову ему на грудь, слушая мерный стук его сердца. Его Кантус – ровный, тёплый, надёжный – обволакивал её, как щит.

– Ты хочешь… – начала она и не договорила.

Он помог:

– Я хочу жить с тобой. Не как «капитан и боец». Просто – как… Клод и Лэя.

Он помолчал.

– Не сейчас. Не завтра. Когда – сможем быть. Если – сможем. Я не прошу обещаний. И не даю. Я просто… хочу, чтобы ты знала: я это вижу.

В Долине, в Сребрянске, в разговорах с бабушкой она уже думала о будущем. Но тогда оно было туманным, безликим. Сейчас перед ней вырисовывались конкретные картинки: дом у моря, форпост в горах, библиотека с окнами на склон. И везде – их двое. И Осколки, заходящие в гости, шумные, живые.

– Мне бы этого хотелось, – тихо сказала она.

Он задержал дыхание.

– Правда?

– Правда, – она подняла голову, и в её глазах было то же упрямое сияние, что в день, когда она впервые встала против него на плацу. – Я не знаю, сколько у нас времени. Но если оно будет… я хочу его с тобой. Не в коридорах Готерна. Не в «Клетке». А там, где мы сами выбираем, когда вставать и куда идти.