Шепот чужих душ

Высадив брата у стадиона, я назвала таксисту наш адрес и, пока мы ехали, уже вызывала эвакуатор. Финансовая чёрная дыра в моём бюджете сегодня разверзлась с особым аппетитом. Похоже, придётся брать ещё одну подработку или переходить на диету из солнечного света и оптимизма. Я смотрела, как эвакуатор забирает нашу машину, отсчитывала хрустящие купюры, которые могли бы стать ужином на неделю, и чувствовала себя ограбленной средь бела дня. 21:12 на часах. Кроль уже должен быть дома. Голодный, как волчонок. Я ничего не приготовила. С этой мыслью я рванула домой, по пути заскочив в пиццерию и схватив две его любимые – с двойной пепперони и ветчиной. Запах расплавленной моцареллы и пряной колбасы заполнил салон, и мой желудок устроил такой громкий протест, что я чуть не вцепилась в коробку зубами прямо на светофоре.

– Странно, – пробормотала я, паркуясь у дома. В окнах не было ни огонька. Ни единого. Дом стоял, как чёрный, безжизненный монолит. Макс, который боялся темноты, никогда не сидел без света. Ледяной булыжник рухнул куда-то в район солнечного сплетения. Я выскочила из машины, бросив пиццу на сиденье.

– Макс? Максим! – мой голос гулко отдавался в пустом холле. Никаких следов его прихода: ни брошенного на пол рюкзака, ни кроссовок у порога.

– Кроль, это уже ни черта не смешно! – голос начал дрожать, а предчувствие беды, холодное и липкое, поползло вверх по позвоночнику. Моя интуиция орала благим матом, что его здесь нет и не было, но я, как идиотка, отмахивалась от неё и неслась на второй этаж. Распахнула дверь в его комнату. Пусто. – Нет! – В мою… – Нет! – Сердце заколотилось, отбивая ритм в висках.

Без слёз, без паники, на чистом, ледяном автомате я вернулась в машину и вдавила педаль газа, направляясь к футбольному клубу. «Он просто заигрался. Просто задержался с ребятами. Сейчас приеду, а они там мяч гоняют. Успокойся, Алиса, дыши». Я лгала себе так отчаянно, но внутренний голос, тот самый, что никогда не ошибается, холодно шептал: «Его там нет». И он был прав. Клуб был тёмен. На стадионе гулял лишь ветер, раскачивая сетку на воротах, а тени от фонарей плясали свой жуткий танец на пустых трибунах. Остановка. Пустая скамейка. Ни души. Я рухнула на неё, пытаясь заставить свой мозг работать, перебирать варианты, но он выдавал только пугающую пустоту.

И тут я увидела её. На горизонте, как клык, торчащий из земли, высился зубастый силуэт заброшенной фабрики. Не знаю почему. Это было иррационально, безумно, но я знала. Я чувствовала, что он там. Что ответ там. Меня будто потянуло туда невидимым поводком, и этот зов резонировал с жутью моего утреннего кошмара. Я поддалась. Я вскочила и побежала в сторону фабрики, как мотылёк на огонь, не зная и не желая знать, что ждёт меня в этом пламени.

Глава 2

Передо мной забор. Ну, разумеется, куда же без клише из второсортного ужастика? Высокий, ржавый, с торчащей во все стороны колючей проволокой, будто он не просто огораживает территорию, а лично оскорблён моим визитом и пытается отрастить клыки. Но на той стороне – мой брат, а это значит, что этому куску металлолома придётся смириться. Мой телефон, выступающий в роли единственного источника света, вырезает из темноты нервный, дрожащий луч, который скользит по узорам ржавчины, клочкам травы и обрывкам пакетов, шепчущихся на ветру, как сплетницы. Я крадусь вдоль ограды, прижавшись к ней так, будто пытаюсь слиться, стать тенью. Мне нужна всего одна лазейка. Один прокол в их обороне.

Не знаю, откуда во мне эта наглая уверенность. Будто внутри включился какой-то первобытный, до жути раздражающий навигатор, который ведёт меня прямо в пасть к монстру. Противостоять этому голосу нет ни сил, ни желания; он – мой единственный ориентир в этом вязком, как мазут, мраке. Сердце отбивает сумасшедший ритм, и каждый удар барабанит в рёбра: “он-там, он-ждёт, успей”.

Есть! Вот оно. Дыра в сетке-рабице, разорванная то ли временем, то ли чьей-то недюжинной силушкой, – рваный оскал ржавого металла. Прекрасно. Я втягиваю живот, превращаюсь в двухмерную версию разъярённой девушки, задерживаю дыхание и просачиваюсь сквозь холодные, цепкие зубья. На той стороне меня встречает воздух, густо замешанный на пыли, машинном масле и запахе чего-то старого, заброшенного, как невыполненное обещание.

Передо мной – сама фабрика. Огромный, мёртвый каркас, оскалившийся глазницами выбитых окон, в которых ночной ветер завывает, передразнивая чужие крики. Где-то вдали со скрипом громыхнуло железо. Замечательно, у этого дома с привидениями ещё и звуковые эффекты имеются. По коже пробегает армия мурашек, а тревога распускается в груди ледяным цветком. Это место не просто не внушает доверия – оно дышит опасностью, как затаившийся в темноте хищник. Но кого это волнует?

Мой брат – это всё. Моя семья, мой единственный якорь, моя персональная, вечно включенная лампочка. Если для того, чтобы её вернуть, придётся нырнуть в эту тьму – я нырну. Если нужно будет спуститься в ад и надавать чертям зад – что ж, пусть готовятся, я уже иду. Страх шуршит где-то на периферии сознания, как крыса в мусорном баке, но мне сейчас не до него. Я крепче сжимаю телефон, делаю глубокий вдох, и луч фонаря ложится на то, что я искала. Следы. Смазанный отпечаток подошвы, зацепившийся за куст клочок ткани. Игра началась.

Я шагаю внутрь. Пусть стены скрипят, пусть тени корчатся, как живые, – я не сверну. Я найду тебя, Кроль. Чего бы мне это ни стоило.

Дверь цеха – финальный босс на этом уровне. Ржавая, тяжёлая, она упирается, будто не хочет впускать меня в свой мёртвый мир. Я наваливаюсь плечом, ещё раз, и с оглушительным скрежетом металл поддаётся. Внутрь врывается полоса ночи, а меня накрывает волной запаха сырости, как мокрым одеялом. Пустота и гулкое эхо, где каждый мой шаг порождает стаю шорохов.

Луч фонаря ползёт по стене, выхватывая номера цехов, потёки ржавчины и торопливую надпись на бетоне: «Не входить». Немного поздно для предупреждений, гении. Осколки стекла под ногами звенят, как тонкий лёд. Я стараюсь ступать по уже взбитой пыли, где следы наслаиваются друг на друга.

И тут, из самых недр этого остывшего гиганта, до меня доносятся голоса. Мужские, утробные. Я замираю, превращаясь в статую, прижимаюсь плечом к холодной стене и вслушиваюсь, считая… один, два, три… может, четыре. Слов не разобрать, они тонут в металлическом эхо, но по тону, по резким, срывающимся нотам я понимаю: это не дружеская беседа за партией в покер. В воздухе висит такое напряжение, что его можно резать ножом. От этого гула вдалеке становится жарко, и он кажется гораздо ближе, чем есть на самом деле.

Ну конечно, кому ещё придёт в голову устраивать корпоратив в заброшенном цехе около полуночи? Только не бальным танцорам. «Бандиты», – слово не приходит, а вползает в мозг, как жирный, мерзкий паук, и тут же на ладонях становится липко. Я вдруг осознаю всю комичность и трагичность своего положения: девушка, одна, в армейских ботинках, с телефоном в качестве единственного оружия, и вот-вот она подслушает то, что гарантирует ей бесплатный билет в один конец. Слишком много лишнего. Но отступить – значит признать, что я трусливая идиотка. А я не могу. Не хочу. Потому что где-то в этой чёрной, запутанной паутине коридоров может сидеть мой брат. Он мог сунуться сюда за очередным приключением – дурная голова ногам покоя не даёт – а потом, увидев этих деятелей искусства и криминала, нырнуть в тень и замереть, изображая часть интерьера.

А если они его заметят? Если… Мысль обрывается, ударяясь о стенки черепа, как резиновый мячик. В горле мгновенно пересыхает, будто я наелась пыли. Колени предательски дрожат, норовя устроить мне показательное падение, а в голове поднимается густой, жужжащий туман. Сознание то сжимается в точку, то расползается, как пятно от масла. Но я упираюсь. Назло страху. Собираю себя в одну туго натянутую нить и ползу дальше.

Шаги – кошачьи, бесшумные. Я чувствую, как под ногами пружинят прогнившие доски, как из щелей тянет могильным холодом, как ржавчина пахнет тоской. Где-то сверху звенит одинокая капля, и тишина снова растягивается, как резина. Я веду плечом по стене, чтобы не потерять равновесие, чтобы чувствовать хоть что-то твёрдое. Голоса становятся громче. Это уже не просто шум, а рваные, злые фразы, из которых я по-прежнему не могу сложить пазл, зато чётко слышу напряжение, звенящее, как перетянутая струна. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не выдать себя судорожным вздохом.

Я переставляю ногу, почти не дыша, и замираю. Полоска лунного света, пробравшаяся сквозь разбитое окно, медленно ползёт по полу. Мне приходится перешагнуть через неё, как через лазерный луч сигнализации. В груди стучит не сердце – кузнечный молот. Я представляю брата: его торчащие волосы, круглые от удивления глаза, привычку прикусывать губу, когда он делает вид, что не боится. Я шепчу его имя одними губами, и оно дрожит в воздухе, как пламя свечи.

Слева щёлкает – кто-то резко дёрнул металлическую дверь. Весь цех, кажется, поворачивается в мою сторону. Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с облупившейся краской. Считаю до десяти. И снова вперёд. За звуком. Я знаю: стоит остановиться – и страх расправит свои крылья, утащит меня обратно к выходу. А я не имею на это права.

Чем ближе я подбираюсь, тем отчётливее понимаю: там, за нагромождением станков, решается что-то, способное раскрошить наши жизни в пыль. Но у меня есть только этот шаг. И следующий.

Тусклый, мертвенный свет уличного фонаря пробивается через огромные грязные окна, раскалывая тьму. Когда-то здесь, наверное, кипела жизнь. Теперь – только тишина и ощущение остановившегося времени. В центре огромного зала, как фигуры на шахматной доске из моего кошмара, стоят пятеро. Двое – лицом к лицу, на расстоянии пары метров. Их разговор – это словесная дуэль, где каждое слово – выстрел. Остальные трое – поодаль, застывшие, как марионетки в ожидании команды. Мой взгляд мечется по стенам, по колоннам, по тёмным углам, отчаянно ища белую макушку Макса. Ничего. Время течёт, а двое мужчин продолжают свой ритуальный танец напряжения.

– Герман, – голос первого мужчины, низкий и глухой, прогрохотал по цеху, как камнепад. В нём смешались злоба и плохо скрываемое волнение. – Твои сородичи совсем слетели с катушек. Они нарушили Закон. Главный закон. Вуаль забвения – священная корова, которую нельзя трогать, а они её, похоже, пустили на стейки. Тебе, как главе клана "Сумеречной Стражи", это известно лучше всех.

Он сделал паузу, как плохой актёр в дешёвой драме, и его рука скользнула за спину. В тусклом свете фонаря зловеще блеснул металл. Мило. Вечер перестаёт быть томным.

– Дмитрий, – ответ Германа прозвучал с таким ледяным презрением, что, казалось, воздух в цеху покрылся инеем. – Не смеши меня. Ты прекрасно знаешь, что тебе против древнего не выстоять, даже с этой твоей группой поддержки. Так что не рискуй здоровьем ни своим, ни своих… шавок. И, к слову, мой клан к этим вашим последним фокусам не имеет никакого отношения. Я закон чту. И уж точно не стану рисковать всем, чтобы похитить какого-то мальчишку, да ещё так топорно и на моей территории. Вам не кажется, что вы слегка зарвались? Неужели не видите, как узко мыслите? Что дальше?

Он сделал пару шагов вперёд и шагнул прямо в полосу света. И тут я поняла, что вечер не просто перестаёт быть томным – он превращается в какой-то готический роман. Потому что это был “он”. Тот самый платиновый Аполлон из машины. Только теперь его светлые волосы казались почти чёрными в этом мраке. А, нет, погодите… Я прищурилась. Его волосы *и были* чёрными, как вороново крыло. Идеально гладкие, без единого отблеска. Мой мозг на секунду завис, пытаясь совместить два образа. Аристократический профиль, высокие скулы, волевой подбородок – всё сходилось, кроме цвета волос. И эта мраморная кожа. Движения пантеры, грация хищника. Высокий, в безупречном чёрном костюме и кашемировом пальто, он смотрел на своего оппонента сверху вниз, и это выглядело абсолютно естественно.

Дмитрий, который был на голову ниже, казался рядом с ним каким-то злобным, но мелким гномом. Они ещё пару минут перебрасывались названиями кланов и версиями, кто мог похитить «мальчика». Герман отрезал, что найдёт ребёнка сам и помощь «людей» ему не нужна. Слово «людей» он произнёс с таким отвращением, будто говорил о тараканах. Это, разумеется, не укрылось от Дмитрия, который тут же начал вербальную атаку, что-то шипя про монстров и хищников.

Но я их уже не слушала. Мой мозг зациклился на одной фразе: «похитить мальчишку». И все кусочки пазла со щелчком встали на свои места. Мальчишка – это мой брат. Мой Кроль. Но зачем?! Зачем он понадобился этим странным людям… или не людям? Кто они, чёрт возьми, такие?! Я же не могу просто выйти из-за станка, помахать ручкой и спросить: «Извините, джентльмены, а вы случайно не о моём брате-альбиносе тут дискутируете?». Но и уходить было нельзя. Чёрт! И машина осталась у футбольного клуба! Идеально. Я могла бы хоть проследить за ними, а теперь что? Не думаю, что эти ребята передвигаются на самокатах.

Мои размышления о логистике слежки за готическими мафиози прервались. Шумом.

Герман не двинулся – он “взорвался”.

Мой мозг даже не успел обработать картинку. Одно мгновение Дмитрий стоял перед ним с занесённым оружием, а в следующее – его тело летело через цех, как брошенная тряпичная кукла. Удар о бетонную стену прозвучал с таким глухим, влажным *ХРЯСЬ*, что я зажмурилась. Паутина трещин разбежалась по бетону. Дмитрий рухнул на пол, и на секунду я была уверена, что он мёртв.

Но нет. Ого, живучий. Похоже, у этих ребят в страховку включена опция «воскрешение после встречи с бетонной стеной».

Я перестала быть человеком, я стала частью стены. Вжалась в неё, пытаясь просочиться в трещины, стать пылью. Моё сердце заколотилось не в груди, а в горле, пытаясь вырваться наружу. Воздух вокруг заискрился, как после удара молнии, и я физически ощутила исходящую от Германа мощь – первобытную, разрушительную, абсолютную.

«Он может убить меня, даже не чихнув в мою сторону,» – осознание пронзило ледяной иглой.

Трое приспешников Дмитрия, очнувшись от шока, с животным рёвом бросились вперёд.

И тогда начался аттракцион, который мой разум отказывался принимать.

Герман *исчез*.

Не увернулся, не отскочил – он просто перестал существовать в той точке пространства. Раз – хруст костей, и первый нападавший улетает в колонну. Два – звон клинка об пол, и второй складывается пополам, как перочинный ножик, хватаясь за сломанное запястье. Третий… третий даже не успел понять, что это его последний вдох. Герман на долю секунды материализовался за его спиной и несильно, почти лениво, толкнул. Тело пролетело несколько метров и врезалось в груду металлолома.

Я не успевала следить. Это была не драка. Это была бойня. Стихийное бедствие в кашемировом пальто.

«Это не человек. Это, бл*ть, монстр,» – мысль прорвалась сквозь пелену ужаса.

Дмитрий, сделанный, очевидно, из упрямства и гвоздей, снова был на ногах. Он выплюнул сгусток крови и ринулся в атаку.

В его руке блеснуло серебро – длинный клинок, появившийся будто из ниоткуда. Он двигался иначе, чем Герман – не с той невозможной скоростью, но с отточенной, смертоносной точностью. Танцор против урагана.

Лезвие мелькнуло, и на дорогом пальто Германа расползлось тёмное пятно. Кровь. Он ранен.