Развод. Я не твоя вдова

И все же я стояла здесь.

Распорядитель попросил пройти ближе. Люди двинулись, и я оказалась возле Жанны. Дочь взяла меня за руку. Ее пальцы крепко сжимали мои. Я накрыла ее руку своей второй ладонью.

Кто-то говорил о работе Бориса, о его умении находить общий язык. Я слушала и не спорила. Потом слово взяла его двоюродная сестра. Она вспомнила, как в детстве он собирал для младших детей бумажные вертушки и сердился, когда они ломались. Я никогда об этом не слышала.

Когда подошла наша очередь попрощаться, Жанна пошла первой. Я ждала позади и вдруг вспомнила совершенно ненужное: Борис всегда оставлял на краю раковины мокрый след от локтя. Я ругалась, он проводил ладонью по раковине и говорил, что теперь стало только хуже. Этого следа не было в моей квартире уже полгода. Я успела перестать его искать.

Я заплакала, прежде чем успела отвернуться. Пыталась сдержаться, смотрела на цветы, на гладкий край светлой рубашки, на что угодно, кроме его лица. Ничего не помогало. Жанна обняла меня за плечи. Я едва слышно сказала:

— Прости.

— За что, мам?

Я не ответила. Она решила, что я обращалась к ней. Я и сама не знала, к кому.

После прощания Илья стоял на улице отдельно от остальных, застегивая пальто. Я подошла к нему.

— Я не должна была так с вами разговаривать.

— Не думай об этом.

— Я все равно не вдова.

— Понял, Алла.

На этот раз в его голосе не было ни спора, ни жалости, от которой хотелось защищаться. Мы постояли рядом несколько секунд. Затем я вернулась к дочери.

Ксения шла по другую сторону от матери Бориса, придерживая ее сумку. Я больше не искала, какое место они оставили мне. Просто пошла рядом с Жанной, и, когда она снова взяла меня под руку, не стала вытирать слезы свободной ладонью.

Глава 5. Отец моей дочери

Домой мы вернулись уже вечером. Я сняла туфли в прихожей и осталась стоять на холодном полу. Жанна прошла в ванную, включила воду. За дверью упала крышка от корзины для белья, и дочь коротко, сердито выругалась.

Прежде я обязательно сделала бы замечание. Теперь поставила чайник и нашла в холодильнике вчерашнюю картошку. Мы обе почти ничего не ели, а длинный день закончился, не оставив никаких указаний, что делать дальше.

— Пожарим? — спросила Жанна, заглянув на кухню.

— Я могу просто разогреть.

— Давай пожарим. С луком.

Я достала сковороду. Дочь села чистить луковицу, все еще в той блузке, в которой ездила на прощание. Один рукав был закатан выше другого. Я потянулась его поправить, но Жанна отодвинула локоть.

— Сейчас сама.

Телефон лежал возле ее доски экраном вверх. Несколько раз появлялись сообщения. Дочь отвечала коротко, без обычной улыбки, потом перевернула аппарат.

— По работе? — спросила я.

— От Миши. Он хотел приехать, но у него сдача проекта. Я сказала, не надо.

О Мише я знала немного: дочь познакомилась с ним весной, вместе они еще не жили. Я даже не знала, что она рассказывала о нем Борису. У него теперь не спросишь.

— Ты могла бы его позвать, — сказала я.

— Мам, я не хотела. Мне сейчас так проще.

Я кивнула и высыпала картошку на сковороду. Лук зашипел, кухня наполнилась знакомым вечерним запахом. Я убавила огонь и подцепила лопаткой приставший к краю лук. Пока мы готовили, можно было не смотреть друг на друга.

— Папа всегда резал слишком толсто, — сказала Жанна. — Помнишь? Ты говорила, у него не жареная картошка, а строительный материал.

Я помнила. И то, как Борис отвечал, что в доме мастера по ремонту все должно быть прочным. Мне вдруг захотелось убрать сковороду с огня.

— Зато он редко утруждал себя готовкой.

Дочь посмотрела на меня, потом снова на лук.

— Редко. Но мне нравилось, когда он готовил.

Она говорила не для того, чтобы возразить. Просто сообщала о чем-то, чего я не могла отменить. Я перемешала картошку сильнее, чем требовалось; несколько кусочков упали на плиту.

Мы ели прямо на кухне. Жанна налила себе чай в большую желтую кружку, которую всегда выбирала дома, и вдруг начала смеяться. Тихо, короткими выдохами, прикрывая рот ладонью.

— Что?

— Вспомнила свою первую комнату. Когда переехала учиться. Помнишь этот ужасный шкаф с одной дверцей?

— Я помню, что просила не снимать такую квартиру.

— Ты все квартиры просила не снимать. Они тебе не нравились даже по телефону.

— Потому что ты присылала фотографии дыр в полу.

— Это была одна дырка. Под ковром.

Жанна снова засмеялась, и я невольно улыбнулась. Тогда ей было двадцать, она получила место на стажировке в другом городе и впервые решила, что справится без нашего подробного руководства. Борис поехал отвезти вещи. Я не смогла закрыть мастерскую: на ту неделю пришлась выдача нескольких больших заказов.

— Он приехал и сразу сказал, что шкаф надо выбросить, — продолжила дочь. — А хозяйка не разрешила. Сказала, дорогая сердцу мебель. Папа потом весь вечер разговаривал с этим шкафом на «вы». «Ваше высокопревосходительство, извольте немного подвинуться». У него еще ручка отвалилась.

— У Бориса?

— У шкафа, мам.

Мы засмеялись одновременно. Дочь поискала что-то в телефоне и подвинула ко мне экран. Борис сидел на полу возле разобранной дверцы, держа в зубах карандаш. На коленях у него лежала доска, сзади виднелась Жаннина дорожная сумка.

— Я думала, он просто заедет и уедет. А он остался на ночь. Спал на раскладушке. Утром сходил на рынок за петлями и полдня ругался, что современные изделия рассчитаны на мебель из бумаги.

— Он любил ругаться на современные изделия.

— А еще привез мне тарелки. Те с синими краями. Сам выбрал. Я их до сих пор не разбила.

Мне показалось несправедливым, что я не знала про тарелки. Будто Борис приберегал для дочери одну свою жизнь, для Ксении другую, а мне оставлял счета, стирку и объяснения, почему опять задерживается. Я уже открыла рот, чтобы напомнить Жанне: щедрость в мелочах не мешала ему год обманывать нас обеих.

Я посмотрела на экран. Борис сидел возле шкафа с карандашом в зубах, а Жанна ждала, что я скажу о фотографии. Она ведь не доказывала, каким хорошим мужем он был. Рассказывала, как отец приехал к ней, остался на неудобной раскладушке и возился с петлями. Сейчас я могла отнять у нее даже этот вечер.

— Он ведь тогда не сказал мне, что ночевал на раскладушке, — произнесла я вместо того, что собиралась.

— Я запретила. Ты бы велела ему везти меня обратно.

— Скорее всего.

Жанна убрала телефон.

— Я знаю, что он с тобой сделал, мам.

Я посмотрела на нее.

— Я не собиралась говорить…

— Ты собиралась. Я по лицу вижу. Я не прошу тебя говорить, что он был хорошим мужем. И не хочу снова жить в той весне. Я тогда боялась отвечать на каждый ваш звонок.

— Я старалась не втягивать тебя.

— Ты старалась. Он тоже. А потом вы оба спрашивали, что другой сказал.

Я опустила глаза. Мне вспомнилось, как после очередного разговора с Борисом я почти сразу набирала дочь. Начинала с вопроса о работе и через две минуты уже выспрашивала, собирается ли он к ней приехать. Тогда мне казалось, что я просто уточняю планы.

— Больше не буду, — сказала я и сама услышала, насколько бессмысленно теперь звучит это обещание.

Мы помолчали. Мне хотелось возразить, что она не может читать мои мысли, но я все еще видела перед собой снимок именно того человека, которого почти отняла у нее одной сердитой фразой.

— Прости, — сказала я. — Расскажи про тарелки.

— Про них нечего рассказывать. Он сказал, из кружки можно есть суп, только если никто не увидит. А раз я живу одна, теперь придется самой себя проверять.

Она улыбнулась, потом провела пальцем под глазом. Я не стала тянуться к ней через стол. Просто достала салфетки и положила рядом.

Позже Жанна отправила мне снимок со шкафом. Я сохранила его вместе с другими фотографиями дочери в папке с названием города, куда она тогда переехала. Борис на нем выглядел довольным и нелепым, с карандашом в зубах.

Перед сном я заглянула в ее комнату. Дочь разговаривала с Мишей и показывала ему в камеру металлического кота на сумке. Я тихо закрыла дверь. Там продолжался разговор, в котором мне не требовалось ни участвовать, ни следить, чтобы о Борисе сказали всю правду сразу.

Глава 6. За дверью

В среду Денис написал, что мой шарф по-прежнему у него. «Он уже познакомился со всеми куртками. Боюсь, освоится и откажется возвращаться».

Я прочитала сообщение в мастерской, куда зашла разобрать заказы на следующий день. Хозяйка, Тамара, предлагала мне выйти только в понедельник, но я уже пообещала нескольким клиенткам, что буду работать. На столе лежало свадебное платье, прикрытое чистой тканью. Я приподняла край ткани, проверила записку с датой примерки и снова накрыла платье.

«Принеси вечером», — ответила я Денису.

Он спросил, удобно ли будет в восемь. Я написала, что да, и впервые за несколько дней посмотрела на часы не потому, что опаздывала или кого-то ждала с неприятными известиями.

Жанна уехала к бабушке, предупредив, что вернется поздно. Я купила хлеб, сыр и помидоры. Потом остановилась у витрины с выпечкой. Денис любил пирожки с капустой и всегда выбирал самые неровные: говорил, в них начинку кладут щедрее. Я взяла два, дома разогрела духовку, но выключила, не поставив внутрь тарелку. Получалось, я готовилась к свиданию. На следующий день после похорон.

Я поставила пирожки на кухонный стол и накрыла полотенцем. Если Жанна вернется голодной, тоже сможет поесть, подумала я и тут же рассердилась: при чем здесь Жанна?

Денис пришел ровно в восемь, с шарфом в бумажном пакете и маленькой отверткой, торчавшей из кармана куртки. Увидев, куда я смотрю, он вытащил ее и вздохнул.

— Вот. Обещал себе сначала домой зайти. Забыл.

— Ты собирался что-нибудь у меня разобрать?

— Только если оно само попросит.

Он убрал отвертку обратно в карман. Я улыбнулась. Он протянул пакет, и на секунду мы оба остановились, не решаясь выбрать между объятием и деловым прощанием на пороге.

— Заходи, — сказала я.

Он снял куртку. Шарф я достала из пакета, встряхнула и повесила на крючок возле зеркала. От него немного пахло Денисовым шкафом, сухим деревом и тем средством, которым он стирал вещи. Я не знала названия и прежде не считала нужным узнавать. Это был просто запах человека, к которому мне хотелось приходить.

На кухне Денис заметил тарелку под полотенцем.

— Ты не ела? — спросил он.

— Еще нет. Бери, они оба тебе.

Денис достал вторую тарелку.

— Мне одного хватит.

Он разрезал один пирожок пополам, причем неровно. Себе взял меньшую часть, я молча поменяла их местами. Он поднял брови и ничего не сказал.

Денис сел на край стула, не так, как сидел здесь прежде. До пятницы он бы откинулся на спинку, вытянул ноги и первым нашел в шкафу чашки. Сегодня ждал, пока я все поставлю сама. Мне стало жаль этих трех недель, в которые мы понемногу переставали быть гостями друг у друга.

— Ты чего такой аккуратный? — спросила я.

Он посмотрел на себя, потом на стул.

— Стараюсь ничего не испортить.

— Стул довольно крепкий.

— Я не про стул.

Я достала его любимую широкую чашку. Он заметил, какую я выбрала, и провел пальцем по ручке. Он обхватил чашку обеими руками и отодвинул стул от края стола, устраиваясь удобнее.

Первые минуты мы разговаривали о простом. У подъезда опять не работал доводчик. В магазине переставили хлеб, и теперь его следовало искать за огромной полкой с губками. Денис рассказал, как заказчик полчаса доказывал, что машина сама включает свет по ночам, а потом вспомнил, что дал второй ключ брату.