Попаданка у штурвала. Снова ты

— Перестань, — сказал он спутнику. — Она бумаги читала. Не все люди работают наугад.

Я оставила их Оскару и вернулась к трапу. На нижней площадке собирались остальные. Женщина в зеленой накидке пыталась вспомнить, кому отдала билет. Человек с плетеной клеткой уверял Фриду, что внутри нет птицы, только керамические фигурки, но все равно не хотел открывать дверцу. Пожилые супруги стояли спокойно, держась за одну ручку большой дорожной сумки с разных сторон.

С берега подошла Берта. Она посмотрела на людей, на табличку с названием «Ласточки» и на мой рукав, с которого я вчера до позднего вечера оттирала краску.

— Готова?

— Готова.

— Тогда не задерживаю.

Она отошла к ограждению. Мне неожиданно понравилось, что первый выход моего судна начинался с человека, который никак не мог предъявить билет, потому что сам положил его в шапку.

Дора принесла лист с итоговой массой. Я сверила цифры с расчетом киля, подписала лист и передала его Маттису. Он стоял у входа в рубку с карандашом за ухом.

— Верхний выход свободен, — сказал он. — Указатель на восточной башне ровный. До Линна держим второй слой, потом снижаемся к настилу.

Я посмотрела на флаг. Он действительно вытянулся без рывков, показывая устойчивый воздух. Ниже, в разрывах между домами, ветер тянул в другую сторону. Высота меняла все: можно было стоять в почти полном затишье на мостовой и видеть, как над головой суда уходят с тугими парусами.

Фрида пересчитала пассажиров и закрыла дверь салона. Седой спутник контрабаса устроился рядом с ним, словно оставлять вещь одну было невежливо. Дора доложила готовность. Я кивнула Оскару.

Сначала освободили корму. Судно едва заметно качнулось, и мои ладони приняли это движение прежде, чем я успела подумать о нем. Отдали носовые крепления. Парус раскрылся, наполнился, и настил начал медленно отступать.

Берта подняла руку. Я ответила коротким движением, не отпуская штурвала.

Край Вейра проплыл рядом. Нижние дома, черепичные крыши, сушившееся белье. Потом каменный склон ушел вниз, и под носом «Ласточки» раскрылся белый простор.

Кто-то в салоне ахнул. Я услышала через приоткрытую дверь, как Фрида спокойно предложила смотреть на дальний край облаков. По правому борту солнечный свет лежал так ярко, что глаза сами щурились. «Ласточка» поднималась медленно, набирая нужный слой, и мне пришлось дважды поправить рулевые плоскости, пока парус не принял ровную тягу.

— Еще немного левее, — сказал Маттис. — Там полоса быстрее.

Я посмотрела на тонкий шлейф облака впереди. Его рвало вдоль, без поперечных завихрений. Взяла левее. Судно пошло ровнее.

— Так хорошо, — сказал он.

Я знала этот голос. Когда-то он говорил им, объясняя мне первые карты, пока я сердилась на себя за то, что вижу лишь цветные линии. За годы я перестала нуждаться в его уроках, но голос остался. Я попросила назвать расстояние до следующего указателя.

Дора зашла проверить носовую площадку. Я видела, как она остановилась возле пассажира, который высунул голову из двери, и негромко что-то ему объяснила. Он вернулся в салон. Я с удовольствием смотрела, как она справляется сама.

Когда Вейр уже растаял в светлой дымке, я передала штурвал Доре и спустилась к пассажирам. Фрида раздавала воду. Женщина в зеленой накидке наконец нашла билет и теперь настойчиво пыталась показать его всем, кто проходил мимо.

— Оставьте себе, — сказала я. — На обратном пути пригодится половина с печатью.

— А вы нас назад повезете?

— Если у вас билет на этот круг, да.

— Хорошо. Я люблю, когда лицо знакомое.

У окна сидел человек с плетеной клеткой. Теперь дверца была открыта, и я увидела внутри белых глиняных птиц, отделенных друг от друга сложенной тканью. Он поймал мой взгляд.

— Подарки сестре. Она решила, что у нее мало вещей на полках.

— Все птицы одинаковые?

— Она так просила.

Он взял одну фигурку, показал крошечный синий хвост и поставил обратно. Мне понравилось, как бережно он это сделал. Девять лет на грузовых судах я видела в таких коробках прежде всего хрупкий груз. Теперь передо мной сидел брат, который знал, сколько птиц нужно его сестре.

Контрабас в углу стоял прочно. Молодой музыкант проверял крепления каждые несколько минут. Седой спутник дремал, уронив руки на колени. Когда я проходила, он приоткрыл один глаз.

— Хорошее у вас судно.

— Спасибо.

— Сидеть удобно. Только стол низковат.

— Скажу Фриде.

— Я ей уже сказал. Она велела не поднимать колени так высоко.

Я рассмеялась. Фрида, услышав, обернулась и очень серьезно кивнула.

К полудню показался Линн. Сначала темная полоска над облаками, затем зеленый склон и светлая швартовная башня. Остров висел ниже Вейра. На солнечной стороне по террасам спускались сады, на теневой выступали голые каменные ребра. Между ними тянулись узкие лестницы, и фигурки людей казались нарисованными прямо на скале.

Маттис показал мне изменение потока. Мы начали снижение раньше, чем я сделала бы на тяжелом грузовом судне. «Ласточка» слушалась легко, но пассажиры заметили перемену сразу. В салоне стих разговор. Фрида заранее объявила, сколько времени осталось до выхода, и люди остались на местах.

На подходе башня закрыла часть ветра. Я убрала тягу, довернула плоскости, удержала нос от лишнего движения. Оскар стоял впереди, подняв руку. Дора следила за кормой.

Швартовный конец приняли с первого раза. Судно мягко подошло к настилу и остановилось.

Только когда переход лег на место, я почувствовала, что все это время слишком крепко сжимала рукоять.

— Можно открывать, — сказала я Фриде.

Пассажиры заговорили разом. Женщина с найденным билетом попросила подержать ее сумку, чтобы поправить накидку. Человек с птицами вышел последним из девяти, обернулся и пожелал нам хорошего воздуха.

На берегу его уже ждала женщина. Она заглянула в клетку и всплеснула руками так искренне, что он расплылся в улыбке. Я смотрела на них несколько секунд, пока Оскар не спросил, куда относить пустые крепления.

Мы закончили выгрузку, проверили судно и сели обедать. Маттис поставил перед собой полосатую кружку. Я вдруг поняла, что его кружка путешествует впервые так же, как я впервые веду собственный рейс. Не удержалась и коснулась кривоватой ручки.

— Она неплохо перенесла дорогу.

— Еще бы. Я проверял: стоит ровно.

Он повернул кружку ко мне ярким боком. Я засмеялась, и напряжение первого выхода окончательно отпустило. За открытой дверью шумела незнакомая пристань, но швартовы держали ровно, люди были на берегу, а у меня оставалась целая половина дня на своем судне.

Глава 5. Без промежуточной остановки

Утром на Линне к нам подсели четверо садовников с плоскими корзинами и женщина, которая везла на Арден ткань для праздничных лент. Садовники были веселыми, ткань занимала мало места, ветер подходил для долгого прямого перехода. Все складывалось так хорошо, что я стала ждать от дня больше, чем следовало.

У верхнего плеча Линна имелся защищенный настил. Там можно было сделать короткую промежуточную стоянку, поесть в тишине и затем уйти к Ардену. В предварительном плане она была отмечена как возможная. При хорошем ветре мы имели право пройти без нее.

— Если не зайдем, придем почти на час раньше, — сказала я.

Маттис стоял над картой, придерживая угол тяжелой линейкой.

— На час, если верхний поток не ослабнет. Но в любом случае до вечера успеем.

— Тогда идем прямо.

Он посмотрел в сторону пассажирского салона.

— Получится больше шести часов без возможности выйти. С набором высоты обед будет неудобен. Я бы оставил паузу.

— Течение ровное.

— Я не о безопасности.

— Я понимаю.

Мне казалось, что понимаю. В его тихом «я бы оставил» услышалась старая кухня, мое нетерпение, его просьба посидеть еще немного перед выходом. Я выпрямилась.

— Пассажиры купили дорогу до Ардена. Дойдем вовремя, там и отдохнут.

Маттис убрал линейку.

— Хорошо. Прямой путь допустим. Высоту начнем брать после второго знака.

Он больше не спорил. Я почему-то приняла это за одобрение, хотя он согласился только с тем, что маршрут безопасен.

Сначала все шло прекрасно. Линн оставался сбоку, открывая новые террасы. Садовники показывали друг другу темные полосы посадок и спорили, на какой стороне острова быстрее сохнет земля. Молодой музыкант рассказывал женщине с тканью, что на Ардене они сыграют вечером следующего дня. Она обещала прийти.

Потом мы прошли верхний настил. Там стояло небольшое грузовое судно, люди ели на берегу под полосатым навесом. Я смотрела на указатель течения и радовалась, что не придется тратить время на два лишних подхода. Маттис записал прохождение знака. Дора спросила, сменить ли меня. Я согласилась и пошла в салон.

Фрида готовила обед. Хлеб был нарезан, овощи лежали в глубокой миске, но подать горячую похлебку она пока не могла: начался набор высоты, судно держало легкий постоянный наклон, и людям было неудобно вытягивать руки через стол.

— Через сколько выровняемся? — спросила она.

— Минут через сорок.

— Тогда сначала холодное.

Она сказала без упрека. Я помогла раздать хлеб и вернулась наверх. В рубке было прохладно. Воздух изменился, парус тянул сильнее, и мне пришлось внимательнее следить за курсом. Арден еще не показался. Впереди лежала чистая светлая полоса, по которой мы должны были пройти несколько часов.

Когда судно выровнялось, Фрида начала подавать обед. В тот же момент двум пассажирам понадобилось пройти к нижней двери. Молодой музыкант поднялся поправить крепление контрабаса. Садовники развернули сверток, который оказался шире стола. Все было обычным, разрешимым и очень тесным.

Я спустилась на шум. Фрида стояла с подносом, не имея возможности ни поставить его, ни пройти дальше. Я придержала дверь, попросила музыканта сесть, помогла освободить стол. Он покраснел и начал объяснять, что инструменту нельзя долго оставаться под солнцем.

— Штору сейчас опустим, — сказала Фрида. — Пожалуйста, пока не вставайте.

Женщина с тканью молча отодвинулась к окну. Один из садовников предложил поесть на верхней палубе, но там как раз меняли положение паруса, и Дора велела подождать.

Обед мы все-таки раздали. Через час люди снова начали разговаривать, однако прежней легкости уже не было. Пожилая пассажирка из тех, кто ехал с Вейра, долго смотрела в окно, потом попросила Фриду показать, где можно просто постоять, никому не мешая.

Я видела, как Фрида подвела ее к свободному участку у закрытой боковой двери и сама осталась рядом, чтобы никто не толкнул женщину. Это было разумно и совершенно недостаточно для человека, которому хотелось пройтись по твердой земле.

Арден показался в дымке раньше, чем мы рассчитывали. Высокий, с темной каменной подошвой и белыми домами вдоль верхнего края. Я привела «Ласточку» аккуратно, без лишней поправки. Оскар принял крепления, Дора открыла переход. Пассажиры вышли быстро, с видимым облегчением. Молодой музыкант поблагодарил нас, но тут же спросил, не будет ли обратный переход таким же долгим.

— На обратном пути предусмотрим паузу, — ответила я.

Он кивнул, уже повернувшись к своему инструменту.

Когда берег опустел, Фрида села на скамью и вытянула ноги. Я опустилась рядом.

— Слишком длинный переход? — спросила я.

— Для таких мест да. Если бы это были каюты, люди могли бы разойтись. Здесь все друг у друга на виду. К вечеру даже вежливые начинают сидеть очень прямо.

— Никто не жаловался.

— Они приличные люди. Это не значит, что им удобно.

Я смотрела на пустые столы. На одном осталась крошка, застрявшая в стыке досок. Хотелось смахнуть ее, сделать хоть что-нибудь простое и правильное.

— Ты могла настоять на остановке.

Фрида повернула голову.

— Я утром сказала Доре, что с обедом придется подождать. Думала, капитану виднее, как лучше по воздуху. Если нужно, в следующий раз скажу напрямую.

— Нужно, — ответила я. — Говори.

Дора пришла позже, когда мы уже убрали салон. Она положила журнал на стол и осталась стоять.

— По времени выиграли сорок минут, — сказала она. — Для людей потеряли больше. Три раза пришлось закрывать проход на верхнюю палубу, чтобы они не мешали работе. На коротких участках такого не будет.

Я кивнула.

— Обратный разбиваем.

— Хорошо.

Доре нужно было знать, как мы пойдем дальше. Я вдруг почувствовала себя очень взрослой и очень глупой одновременно. Два человека спокойно сказали мне о последствиях, каждый со своей стороны.

Маттиса я нашла в рубке. Он убирал карты в шкаф и не обернулся сразу.

— Ты был прав насчет паузы, — сказала я.

Он закрыл ящик.

— Фрида рассказала?

— Я сама видела. Потом поговорила с Фридой и Дорой. Я слишком обрадовалась возможности прийти раньше.

Маттис кивнул.

Я едва не напомнила, что решение было безопасным, но удержалась.

— Завтра на свободной стоянке проверим, как удобнее устроить обратный обед, — сказала я. — А на обратном пути зайдем к верхнему настилу Линна. Время заложим сразу.

— Я пересчитаю участок.

— Спасибо.

Он уже потянулся за картой, когда я сказала:

— И утром я услышала в твоих словах больше, чем там было.

Маттис остановился. За окном двое работников катили тележку по настилу; железные ободья громыхали так, что несколько секунд говорить было бессмысленно.

— Я заметил, — сказал он, когда шум стих.

— Мог сказать.

— Ты принимала решение. Я высказал рабочее замечание. Не хотел разбирать нас в рубке.

Я посмотрела на его руки. Он держал край карты спокойно, без того знакомого напряжения, с которым когда-то закрывал передо мной дверь шкафа.

— Правильно, — сказала я.

Это слово далось тяжелее предыдущих. Маттис развернул карту, и мы вместе посмотрели на завтрашний воздух над островом.

Глава 6. Не тот береговой человек

После ужина я собиралась остаться на борту и разобрать записи, но Оскар поставил передо мной закрытый журнал.

— Дора приняла стоянку. Я остаюсь до полуночи. Фрида уже ушла. Кому еще нужно мешать работать?

— Ты удивительно любезен с капитаном.

— Берег близко, могу себе позволить.

Я надела накидку и сошла на настил. Арден встретил меня сухим прохладным ветром. Высота здесь ощущалась даже в звуках: шаги отдавались дальше, голоса с верхней улицы долетали отчетливо, хотя людей не было видно. Над башней натягивали длинные разноцветные ленты. Завтра их должны были распустить над площадью.

Я поднялась на первый лестничный пролет и остановилась у лавки с горячими лепешками. В открытой печи светились угли. Хозяин переворачивал круглое тесто длинной лопаткой, а рядом уже лежали готовые лепешки, покрытые темными зернами.

— Кислые или пряные? — спросил он.

— Кислые.

— Остались две.

— Одну мне.

— Вторую мне, — сказал Маттис за спиной.

Я обернулась. Он нес свернутую накидку на сгибе локтя и смотрел на лепешки с таким серьезным интересом, словно они были новым указателем течения.

— Ты же не любишь кислое.

Он поднял брови.

Я осеклась.

— Раньше не любил, — поправилась я.

— Раньше я еще не пробовал эти.

Хозяин протянул нам горячие свертки. Мы отошли к низкой каменной стене, сели рядом, оставив между собой накидку Маттиса. Я надкусила лепешку и сразу почувствовала терпкий фруктовый сок. Край был хрустящим, середина мягкой. Маттис попробовал свою, задумался, откусил еще.

— Хорошо, — сказал он.

— Можешь не хвалить из упрямства.

— Я хвалю из голода.

Он облизнул палец, на который попала начинка. В этом движении было столько непринужденности, что я неожиданно вспомнила его совсем молодым, на ранней стоянке, когда мы еще не жили вместе и делили мешок жареных орехов. Тогда я смотрела на его руки чаще, чем на лицо. Теперь смотрела снова и сердито свернула бумагу плотнее.

Внизу у башни зажгли фонари. «Ласточка» стояла в стороне, ее нос был виден между двумя навесами. Отсюда она казалась совсем небольшой.

— Ты давно решил выйти в рейсы? — спросила я.

— В январе начал искать. В феврале договорился, что закончу весенние занятия в палате и больше не возьму летние.

— Значит, четыре месяца.

— Примерно.

— Почему?

Маттис не ответил сразу. Он доел лепешку, сложил бумагу вчетверо и убрал в карман, чтобы не унесло ветром.

— В прошлом году готовил карту восточного хода. Три недели уточнял одну береговую дугу по чужим записям. Потом пришел капитан, привез новые наблюдения. Сел у меня за столом и начал рассказывать, как там по утрам свет проходит под островом. Я задал ему пять рабочих вопросов. Шестой не задал.

— Какой?

— Почему я сам туда не еду.

Я смотрела на темную линию горизонта. Где-то за ней лежали дальние острова, до которых от Вейра добирались неделями. Я знала несколько таких маршрутов, другие видела только на картах. Маттис знал их гораздо больше, но последние годы действительно оставался в основном за своим столом.

— Ты скучал по дороге?

— Не все одиннадцать лет. Если ты это спрашиваешь.

— Я ничего такого не сказала.

— Знаю. Отвечаю на то, что сам раньше мог бы подумать. Мне нравилось преподавать. Нравилось узнавать зимой, как прошли люди по уточненным мной картам. Иногда хватало короткого выхода. Потом перестало хватать.

Я не сразу нашла, что ответить. В моей памяти его береговая жизнь была крепкой, окончательной вещью. Вроде стены, по разные стороны которой мы оба когда-то устали спорить. Оказалось, за этой стеной продолжали переставлять мебель, открывать окна, выходить из дверей, о которых я не знала.