Не верьте тихому небу

— При сегодняшнем направлении ветра не воспроизвели. В заключении будет именно это.

Агнесса посмотрела на него, потом на меня.

— Я понимаю разницу.

Очень хотелось сказать: «Теперь понимаете». Я прикусила внутреннюю сторону щеки и промолчала: на еще один разговор в служебном домике у меня уже не было сил.

Мы вышли к калитке. Вальтер нес связку шестов, я ленты и рейку. На узком проходе пришлось снова приподнять доску. Он по привычке потянул ее на себя, и мы с калиткой одновременно отказались двигаться.

— Подними, — сказала я.

— Я поднимаю.

— Вместе со мной.

У меня вырвался смех. Вальтер посмотрел с удивлением, и я рассказала ему про утро. Мы освободили калитку, отнесли вещи под наружный навес и наконец оказались на дороге с пустыми руками.

Над долиной летели двое. Далекие крылья поворачивались медленно, ловили солнце, снова темнели. Я остановилась, проводила их взглядом и на этот раз не почувствовала той злой зависти, что вчера на южном склоне.

— Завтра у тебя весь день занят? — спросила я.

— До обеда. Потом нужно свести записи. Почему?

Я могла придумать хороший деловой повод. Еще один взгляд на исправность моих крыльев в других условиях, сравнение воздуха, полезное знакомство с южной площадкой. Все это уже готово было выйти изо рта, и от этого стало досадно.

— Я хочу полетать. После занятий, на южном склоне. Там есть короткий маршрут над лугом с обычной посадкой. Пойдем со мной?

Он посмотрел на небо, потом на меня.

— Как летун?

— Как Вальтер. Крылья свои принесешь?

— Принесу.

— Я заканчиваю к трем. Проверим погоду и решим на месте. Если воздух не подойдет, просто поедим что-нибудь.

— Значит, еда возможна в любом случае?

— Почти неизбежна.

Он улыбнулся так открыто, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Тогда я буду к трем.

У гостиницы мы попрощались. На этот раз он коснулся моей руки сам, коротко, чуть выше пальцев.

Я продолжила путь, не оглядываясь до самого угла. Потом все-таки оглянулась. Он еще стоял у входа, и мы оба почему-то рассмеялись, хотя из-за уличного шума уже не могли услышать друг друга.

Глава 5. Две тени над лугом

К трем часам я успела закончить занятие, вернуть чужой ремень в кладовую и дважды проверить, взяла ли хлеб. Хлеб там лежал. Рядом были сыр, маленький нож и бумажный пакет с абрикосами, который угрожал лопнуть каждый раз, когда я его трогала.

Вальтер пришел вовремя, со своими крыльями на плече. Чехол у него был потертый у нижнего края и аккуратно зашит толстой нитью. Я посмотрела на шов и поняла, что удивилась: до сих пор его личные полеты существовали для меня главным образом в истории про гусей.

— Ты ожидала увидеть папку? — спросил он.

— Немного. Хотела проверить, умеешь ли ты с ней расставаться.

— Она осталась в гостинице. Мы оба перенесем разлуку.

На площадке заканчивала собираться последняя группа. Мои ученики поздоровались с Вальтером, не зная, кто он, и это тоже было приятно. Для них он оказался просто мужчиной, который пришел полетать вместе со мной.

Я показала ему знакомый мне маршрут: пологий старт, широкий луг ниже по долине, отмеченная полоса у тропы. Возвращаться предстояло пешком.

— Я обычно сажусь у дальней отметки, — сказала я. — Там суше трава. Но весь этот участок свободен.

Он прошел к краю склона, посмотрел вниз, потом поднял лицо к ветру. Я осталась рядом, не торопя. Вальтер осматривал маршрут без важности, с понятным вниманием человека, которому самому придется по нему пройти.

— Подойдет, — сказал он. — Только я не стану держаться вплотную за тобой. Мне нравится видеть впереди больше земли.

— Мне тоже не нужны чужие крылья у пяток.

— Прекрасно. Первое разногласие не состоялось.

Я улыбнулась и потянула за завязку своего чехла.

Мы раскрыли рамы. Я проверила крепления и натяжение. Пальцы помнили все без усилия; тревога появилась, когда привычный вес лег на плечи.

На миг перед глазами возникла северная мачта.

Я остановилась, поставила рамы на опоры и еще раз посмотрела на луг. Здесь не было того тесного участка перед посадкой, южной галереи и чужого стола с готовой строкой. Место я знала по сотням обычных дней. Воздух шел ровно, трава показывала его движение далеко вниз по склону.

Вальтер уже застегнул свой ремень. Он увидел, что я задержалась, но не стал спрашивать при всех, все ли со мной хорошо. Просто подождал у своей стартовой отметки.

— Я пойду первой, — сказала я.

— Хорошо. Встретимся внизу.

Я поправила плечевой ремень. Сердце билось чуть быстрее привычного, и какое-то время я только слушала его, пока этот стук не перестал казаться предупреждением.

Первый шаг дался обычно. Второй тоже. На четвертом ветер принял лен, и знакомое натяжение прошло от кистей к плечам. Я прибавила движение, почувствовала, как ноги становятся легче, и отпустила землю.

Склон ушел вниз.

Я успела увидеть собственную тень на траве, вытянутую и нелепо широкую. Потом она скользнула по светлому пятну цветов, и следить за ней стало некогда. Воздух был живым: чуть мягче справа, плотнее над открытым местом, с обычными мелкими переменами, на которые руки отвечали прежде, чем я успевала назвать их словами.

Первые мгновения я еще ждала подвоха. Потом увидела долину целиком.

Далеко за лугом блестели крыши Астервика. Дорога к рынку изгибалась между домами, и сверху было смешно думать, сколько усилий мы тратим внизу, чтобы обойти обычную телегу. Я плавно отвела рамы, выбирая более широкий поворот. Никакой нужды в нем не было. Просто мне хотелось еще несколько секунд смотреть на дальний склон и чувствовать, как под ладонями меняется опора.

Слева и выше показался Вальтер.

Он не пытался догнать меня. Шел своей спокойной линией, оставляя достаточно пространства, и все же я ясно ощутила его присутствие. Оно было совсем другим, чем присутствие ученика, которого приходилось держать краем внимания. Я знала, что он сам выберет наклон, сам оценит расстояние до земли. Можно было просто радоваться тому, что он здесь.

Он повернул голову. Даже издалека я увидела улыбку, потому что он улыбался всем лицом, без привычной сдержанности разговора.

Я подняла два пальца, обозначая, что вижу его. Он ответил тем же движением и снова посмотрел вперед.

Наши тени прошли по лугу одна за другой. Моя вытянулась через темную полосу травы, его догнала ее у низкого куста и тут же отстала, когда он изменил угол. Они были смешные, плоские, совсем не похожие на тех двоих, которые три дня выясняли, что случилось на песчаной полосе.

У посадочного участка я начала снижаться. Воздух оставался ровным. Я дала рамам потерять лишний подъем, приготовила ноги и коснулась травы, продолжая движение. Несколько быстрых шагов, привычное натяжение в плечах, остановка.

Вот и все.

Я стояла на лугу со своими исправными крыльями и улыбалась так широко, что щеки устали.

Вальтер сел дальше, в выбранном им свободном месте. При касании сделал два лишних шага, удержал рамы и повернулся ко мне. Я помахала ему, он кивнул и принялся освобождаться от ремней.

Когда он подошел, я все еще стояла рядом с раскрытыми крыльями.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— У тебя очень выразительное ничего.

Я засмеялась.

— Мне было хорошо.

Он посмотрел на луг, потом снова на меня.

— Мне тоже.

Мы помогли друг другу сложить рамы. Время от времени наши руки встречались на одном креплении.

Мы отнесли крылья к краю луга и устроились на траве возле тропы. Вальтер расстелил свой пустой чехол, я достала еду. Бумага вокруг абрикосов порвалась именно в тот момент, когда я объявила, что предусмотрела все. Один плод покатился вниз, и Вальтер поймал его почти у ботинка.

— За это мне положена доля?

— За это тебе положено уважение. Долю я уже приготовила.

Он положил спасенный абрикос рядом с хлебом и сел, вытянув ноги. Я сняла шлем, провела пальцами по волосам и наконец позволила себе откинуться на локти.

Несколько минут мы только ели. Плоды оказались спелыми, с тонкой кожицей, которая легко расходилась под большим пальцем. Сок стекал на ладонь. Я облизнула его, подняла глаза и увидела, что Вальтер смотрит на меня.

— Что такое?

— Ты совершенно другая после полета.

— Потная?

— И довольная.

— Первое обычно заметнее.

— Мне заметнее второе.

Я не нашла шутки, которая не испортила бы его слова. Поэтому просто улыбнулась и подала ему еще один плод.

Он рассказал, как начал летать уже взрослым, когда работа стала часто водить его по площадкам и ему надоело объяснять местным специалистам, что он умеет рассчитывать то, чего сам не чувствовал. Сначала это было полезным умением. Потом он обнаружил, что иногда выбирает дорогу длиннее только потому, что рядом есть хороший склон.

— Тебя перестали спрашивать, сам ли ты летаешь? — спросила я.

— Нет. Теперь спрашивают, почему я не делаю сложные заходы.

— И что ты отвечаешь?

— Что мне нравится попадать туда, куда я собирался.

Я рассмеялась.

— Достойная цель.

— А ты почему начала?

— Хотела быстрее всех оказаться внизу.

— Серьезно?

— Отчасти. Мне было двадцать два, я работала с бумажными заказами, каждый день ходила по одним улицам и очень уставала от того, что все вокруг знают, где я буду к обеду. Однажды увидела учебный спуск и записалась. Денег хватило ровно на начало.

— А потом?

— Потом я стала экономить на всем, кроме занятий. У меня было платье, которое я перешивала так долго, что оно могло бы потребовать собственную фамилию. Но со склона я наконец полетела.

Он слушал, не торопя вопросами. Я рассказала про чужие первые крылья, которые казались огромными, и собственные, купленные позже. Потом спросила, успевает ли он между поездками делать что-нибудь совершенно бесполезное.

— Успеваю, — ответил он. — Но иногда мне стыдно показывать результат.

— Теперь ты обязан когда-нибудь показать.

— Подумай, прежде чем требовать. Я могу согласиться.

Он уклонился от подробностей с таким веселым упрямством, что я не стала настаивать. Мне понравилось это небольшое место впереди, где у нас уже существовало «когда-нибудь».

Потом разговор незаметно стал тише. Я спросила, всегда ли он живет один в поездках, и только после вопроса услышала, как много в нем можно понять.

Вальтер посмотрел на меня прямо.

— Я развелся шесть лет назад. Детей нет. С тех пор дом в основном принадлежит мне и вещам, которые я забываю разобрать.

— Ты не обязан был отвечать так подробно.

— Я хотел.

Я опустила взгляд на половинку абрикоса в руке.

— У меня последние серьезные отношения закончились четыре года назад. Мы довольно долго пытались сделать вид, что хотим одного и того же.

— Полеты мешали?

— Нет. Это было бы проще рассказывать. Полеты ни при чем. Мы просто перестали ждать вечера вместе, а признать это сразу не захотели.

Он кивнул. Я покрутила в пальцах абрикосовую косточку, собираясь с мыслями.

— После такого привыкаешь не особенно торопиться, — сказала я.

— Да.

Мы посидели молча. Над травой гудело маленькое насекомое, настойчиво выбирая между нашей едой и пустой бумагой. Вальтер отодвинул хлеб, и оно наконец нашло нужную крошку.

— Сегодня я пришел быстро, — сказал он вдруг.

Я посмотрела на него.

— К трем?

— Еще без десяти стоял у поворота. Решил, что лучше немного пройтись, чем мешать тебе заканчивать занятие.

Тепло поднялось к лицу. Я отвела глаза к крыльям и улыбнулась уже им, потому что смотреть прямо на Вальтера оказалось сложнее, чем минуту назад рассказывать о разошедшейся жизни.

— А я дважды проверила хлеб, — призналась я.

— Значит, у каждого своя осторожность.

Он протянул руку за последним абрикосом. Я взяла его раньше, разломила пополам и вложила половинку ему в ладонь. Пальцы задержались. Вальтер не сжал их, просто повернул руку так, чтобы мне не пришлось сразу отступить.

По тропе прошли двое с корзинами. Мы поздоровались, и маленькая возможность поцелуя, которую я успела почувствовать всем телом, растворилась в обычном уличном «добрый день». Мне не стало жаль. Было приятно знать, что она вообще появилась.

Обратно мы пошли пешком, каждый со своими крыльями. Тропа поднималась плавно, но к дороге мы все же вышли запыхавшись.

Мы остановились перевести дух. Я смотрела на его лицо, на светлые полоски у висков, на то, как он щурится от солнца. Мне нравился этот мужчина в простой помятой рубашке, с крыльями и усталыми после подъема ногами. Нравился уже отдельно от того, что он мог выяснить для меня на северной площадке.

У городских ворот Вальтер спросил:

— Ты сегодня вечером свободна?

— Насколько вечером?

— Часов в восемь. На маленькой площадке у фруктового рынка играют музыканты. Я вчера проходил мимо.

— Ты предлагаешь мне еще одну прогулку после этого подъема?

— Предлагаю сначала посидеть. Потом посмотрим, что способны делать наши ноги.

Я переставила крылья на другое плечо.

— Я свободна.

— Тогда я зайду за тобой?

— Зайди. Только без крыльев.

— И без папки.

Мы договорились. До моей улицы оставалось совсем немного, когда из бокового прохода вышла Беренгарда. Она несла сверток плотной ткани и, увидев нас, остановилась.

— Хорошо, что встретила. Я была у северного сторожа, договаривалась об открытии мастерской. Он рассказал, что накануне испытания поздно вечером пускал Драста на тренировку.

Вальтер чуть выпрямился. Я почувствовала, как легкость прогулки отступает.

Мы с Вальтером переглянулись.

— Он назвал время? — спросил тот.

— Я не стала расспрашивать у ворот. Сказала, что об этом нужно поговорить с распорядительницей. Завтра утром сторож будет на месте.

— Спасибо, — сказал Вальтер. — Это важно.

Беренгарда посмотрела на наши крылья.

— Вы хоть нормально полетали?

— Да, — ответила я. — Очень.

Она кивнула с видимым удовольствием и пошла дальше. Мы остались на углу. Я уже собралась предложить поискать Иво, когда Вальтер сказал:

— Я попрошу его прийти завтра. Вместе со сторожем разберемся, что произошло.

— Он сказал, что не был там.

— Да. Я помню.

Я смотрела на носок своего ботинка, на застрявшую в шве сухую травинку.

— Восемь часов остаются? — спросила я.

Вальтер повернулся ко мне всем корпусом.

— Если ты хочешь.

Я кивнула.

— Хочу. Мне нужно успеть переодеться и перестать носить с собой половину луга.

Он улыбнулся, и знакомое теплое чувство вернулось, хотя новость никуда не исчезла. Мы расстались у моей лестницы. Я поднялась наверх, поставила крылья к стене и достала то самое легкое платье, у которого накануне все-таки закончила карман.

Хлеба в сумке не осталось. Это почему-то показалось хорошим началом вечера.

Глава 6. Когда можно остаться

Вальтер пришел без папки и без крыльев. Я увидела его из окна: он стоял у двери переплетной мастерской с небольшой бумажной коробкой в руке, то поглядывая на окна, то поворачиваясь к лестнице.

— Поднимайся, — сказала я сверху. — Я почти готова.

Он поднял голову.

— Это сколько?

— Зависит от того, найдется ли вторая серьга.

— Тогда я иду медленно.

Серьга нашлась под катушкой. Когда Вальтер постучал, я уже застегивала ее. Карман на платье был пришит криво, но об этом знала только я.

Он посмотрел на меня и на мгновение перестал держать коробку ровно.

— У тебя сейчас все высыплется, — предупредила я.

— Да. Верно.

Он поправил крышку.

— Ты очень красивая.

Я почувствовала, что улыбаюсь раньше, чем успеваю подобрать ответ.

— Спасибо. А что в коробке?

— Пирог. Мне объяснили, что человек, который зовет тебя гулять, должен учитывать абрикосы.

— Ты запомнил пекарню?

— Ты очень подробно описала.

Он поставил коробку на стол. Кусок был большой, с румяной кромкой и открытой серединой. Я решила, что пирог подождет до возвращения, хотя решение далось трудно.

У рыночных рядов закрывали навесы, торговцы собирали корзины. Вальтер шел рядом, и я все время замечала, что нам больше нечего нести вместе. Руки оставались свободными и от этого казались необыкновенно заметными.

У поворота я сама взяла его под руку.

Он слегка повернул голову и осторожно согнул локоть. Я устроила ладонь удобнее.

На маленькой открытой площадке уже играли. Музыканты разместились под низким навесом, перед ними стояли несколько скамеек. Дальше люди танцевали прямо на ровных плитах. Две женщины смеялись, сбившись с шага; пожилая пара двигалась так слаженно, что вокруг них оставляли больше места, чем требовалось.

— Ты умеешь? — спросил Вальтер.

— Смотря что.

— Танцевать, не заставляя другого человека считать вслух.

— Умею заставлять его считать про себя.

— Достаточно.

Он протянул мне руку. Я вложила свою и встала ближе. Первые несколько шагов мы выясняли, куда собирается каждый из нас, и выяснили это не сразу. Я начала поворот раньше, Вальтер придержал меня у локтя, мы оба остановились и рассмеялись.

Следующий круг получился лучше. Его ладонь лежала у меня на спине, теплая даже через ткань платья. Я смотрела сначала на плечо, потом на лицо, потом поняла, что могу смотреть куда угодно: он не следил, правильно ли я поставила ногу. Когда я сбилась, он просто сбился вместе со мной, и мы вернулись в шаг без обсуждения.

К концу мелодии щеки горели. Мы выпили воды у прилавка, и я потянула Вальтера еще немного пройтись вдоль рынка.

Мы успели дойти до закрытого ряда, когда на камень перед нами упала первая крупная капля. Я посмотрела вверх. Между крышами быстро темнело.

— Это надолго? — спросила я.

— Как инженер площадок я могу уверенно сказать, что у меня нет крыши.

Дождь сразу зашумел по навесам.

Мы побежали к ближайшему укрытию. Вальтер оказался быстрее на полшага, придержал край опущенной ткани, я проскользнула под нее и обернулась помочь ему. Именно тогда в складке над моей рукой накопилась вода. Ткань качнулась, и почти все содержимое вылилось Вальтеру на ботинки.

Он замер.

— Я хотела как лучше.

— Для тротуара ты сделала многое.

Я схватилась за стойку от смеха. Он тоже рассмеялся и отступил под ровную часть навеса.

— Придется танцевать быстрее, — сказала я. — Чтобы согреться.

— Или босиком.

— Это уже требует более близкого знакомства.

— Буду знать.

Под навесом пахло деревом и пустыми фруктовыми ящиками. Дождь отделил нас от улицы плотным блестящим краем. В нескольких шагах спешили люди, мелькали поднятые над головами сумки, но сюда никто больше не забегал. Я осторожно отжала конец рукава. Вальтер снял с моей щеки прилипшую прядь волос и убрал за ухо. От простоты его движения у меня перехватило дыхание.

Он заметил. Рука задержалась у моего лица, потом опустилась.

— Я не очень понимаю, что сейчас лучше сказать, — произнес он.

— Про погоду мы уже начали.

— Да. И быстро исчерпали тему.

Мы посмотрели друг на друга и снова улыбнулись, уже тише.

— Мне тридцать семь, — сказала я зачем-то. — Можно было бы научиться не чувствовать себя так, будто меня впервые позвали гулять.

— Мне сорок, а я стоял у твоей двери и думал, не слишком ли большой принес пирог.

— Не слишком.

— Я рад, что хотя бы это сделал правильно.

Он придвинулся чуть ближе. Между нами оставалась узкая полоска сухих досок. Я смотрела на ворот его рубашки, на темную от дождя ткань у плеча, и знала, что могу сама убрать это расстояние.

— Сегодня днем я хотела тебя поцеловать, — сказала я.

Слова прозвучали удивительно спокойно. Только после них сердце застучало так, словно пришлось опять разбегаться со склона.

— Я надеялся, что мне не показалось.

— Не показалось.

Я положила ладонь ему на грудь, почувствовала под пальцами тепло и движение вдоха. Вальтер коснулся моего затылка и наклонился. Первое касание было коротким, почти осторожным. Я успела подумать, что у него теплые губы, что дождь громче музыки, что моя рука все еще держится за его рубашку. Потом он чуть отстранился, и я потянулась к нему сама.

Теперь поцелуй вышел долгим. Я перестала замечать улицу, только слышала ее где-то снаружи. Его ладонь легла мне на спину, другая оставалась у волос. Я подняла руку к его шее и почувствовала, как он улыбнулся прямо в поцелуй.

— Что? — спросила я, когда смогла.

— Ты опять зацепилась.

Под моим пальцем действительно оказался край его воротника. Я отпустила ткань, но не отступила.

— На этот раз нарочно.

Он поцеловал меня еще раз, уже не пряча улыбки.

Дождь постепенно ослаб. Под навесом стало прохладнее, и только тогда я заметила, что стою почти вплотную к Вальтеру.

— Давай немного побудем здесь, — сказала я.

— Давай.

Мы присели на широкую низкую доску у пустых ящиков. Я устроилась рядом, прижавшись плечом к его плечу. Вальтер держал мою руку, иногда проводя большим пальцем по костяшкам, и это незамысловатое движение мешало мне говорить связно сильнее, чем сам поцелуй.

Сначала мы обсуждали танцы. Оказалось, Вальтер любил шумные застолья, если к утру у него оставалась возможность уйти одному пройтись. Я призналась, что иногда соглашаюсь на приглашение только ради пирога, а потом последней перестаю смеяться. Он рассказал, как на чужом празднике его приняли за родственника. Пока он пытался объяснить ошибку, ему уже вручили тарелку и попросили следить, чтобы дети не съели все сладкое.

— Ты справился?

— С тем, чтобы объяснить ошибку?

— Со сладким.

— Почти сразу проиграл.

Я засмеялась и опустила голову ему на плечо. На мокром рукаве было прохладно, но уходить не хотелось.

Разговор дальше шел неровно, с паузами. Иногда мы возвращались к сказанному несколько минут назад. Я рассказывала о квартире над мастерской, где снизу всегда знают, что я вернулась, потому что на четвертой ступени скрипит доска. Он говорил о гостиничных комнатах, в которых невозможно запомнить, с какой стороны утром падает свет, потому что через неделю все меняется. Я спросила, не надоедают ли ему дороги.