Не проси меня стать драконом

— Ты можешь хотеть, — сказала Берта.

— А ты можешь не хотеть?

— Я пытаюсь в это поверить.

Нора вздохнула.

— Левин очень обрадуется, когда я войду. Но я бы вошла и без его радости. Наверное, это важно.

— Да.

Они немного постояли рядом. За оградой хлопали на ветру вывешенные полотна: кто-то готовил площадку к будущему вечеру. Берта не чувствовала отвращения к этому празднику. Ей было грустно, что чужая радость не передается ей одним прикосновением.

— Я не хочу, чтобы ты потом пожалела, — тихо сказала Нора.

— Я тоже.

— Но я не знаю, что тебе посоветовать.

— Не советуй.

Нора кивнула, словно получила понятную просьбу, которую могла исполнить. Потом обняла Берту крепко и неловко, зацепив сумкой ее локоть. Берта обняла в ответ.

Они расстались без обещания переубедить друг друга. Нора вернулась в дом, где ее ждали новые вопросы и Левин. Берта пошла к реке. Впервые за несколько дней ей не требовалось придумывать, что она скажет, если ее спросят, чего она хочет.

Глава 5. Наше старое письмо

Письмо лежало рядом с Бертиной чашкой, когда она вернулась с утренней прогулки. Она сразу узнала бумагу: плотную, с неровным краем, которую покупала по одному листу, потому что на целую пачку не хватало денег.

Норберт сидел у окна. Он не делал вид, что читает.

— Я нашел его вчера.

— Ты искал?

— Да.

Берта сняла накидку и повесила на спинку стула. Письмо не было запечатано. Его складывали по тем же линиям столько раз, что середина стала мягкой, почти тканевой.

— Я не хочу ловить тебя на слове, — сказал Норберт.

Она посмотрела на него.

— Но принес.

— Принес. Потому что начал думать, не выдумал ли я все сам.

Берта села.

Она помнила этот лист. Писала вечером, в комнате, которую снимала над мастерской рамочника. На улице пахло мокрым деревом. До свадьбы оставалось несколько недель, а Норберт задерживался в дороге. Она злилась на него за задержку, скучала так сильно, что сердилась еще больше, и написала письмо, в котором ни разу не призналась, что плакала.

Теперь ее собственный почерк смотрел на нее с чужой молодостью. Буквы были крупнее, строки поднимались к концу листа. Она тогда всегда начинала слишком низко и потом торопилась вместить все, что хотела сказать.

«Когда мне будет сорок четыре, я уже перестану бояться высоты. А если не перестану, ты будешь смеяться надо мной, и я все равно полезу за тобой. Только не смей улетать к тем островам без меня. Я хочу увидеть их сама, не на твоих рисунках».

Берта провела пальцем над строкой, не касаясь чернил.

— Ты ничего не выдумал, — сказала она.

Норберт наклонился вперед.

— Я знаю, что люди меняются. Мне пятьдесят, Берта. Я не ждал, что ты останешься той девушкой.

— Но это обещание осталось у тебя ее голосом.

— Нет. Не только ее. Ты повторяла его потом.

Она закрыла глаза на мгновение.

Он был прав. Нельзя было свести все к одному письму, написанному в двадцать два года. Они говорили о Даре, когда родился Лукас, когда Розина впервые обратилась, когда купили этот дом. Иногда мимоходом, иногда серьезно. Берта представляла себя рядом с ними в небе и действительно хотела этого.

— Я повторяла, — сказала она. — Еще прошлой зимой я думала, что хочу.

— Что изменилось с тех пор?

Она подняла письмо, перечитала последнее предложение. Внизу был нарисован маленький нелепый дракон с огромными крыльями и тонкими лапами. Норберт когда-то сказал, что такой не оторвется от земли, и она обиделась всерьез.

— Не было одного дня, — ответила Берта. — Не было человека, который меня напугал. Я просто все чаще думала не о том, куда смогу полететь, а о том, как не хочу становиться другой.

— Но ты не станешь другой целиком.

— Я знаю.

— Ты говоришь «знаю» и все равно объясняешь так, будто тебя заменят.

Берта положила лист на стол.

— Тогда я плохо объясняю. Я не думаю, что исчезну. Я думаю, что останусь и буду жить с переменой, которую выбрала не потому, что хочу ее сейчас, а потому, что когда-то хотела. И каждый день буду помнить это.

Норберт отвернулся к окну.

На улице женщина тащила за собой маленькую тележку. Одно колесо скрипело на каждом обороте. Берта вдруг вспомнила, как они с мужем перевозили сюда книги: он собирался поднять все разом, она запретила, боясь за переплеты, и они поссорились из-за двух потертых томов так, словно решали судьбу дома. Потом Норберт принес их по одному и до вечера называл ее госпожой хранительницей.

Тогда тоже было неприятно. Тогда тоже казалось, что он не понимает чего-то самого важного. Но к вечеру они смеялись.

Сейчас Берта не знала, когда снова получится смеяться без осторожности.

— Я не хочу, чтобы ты считал то письмо ложью, — сказала она.

Он повернулся.

— А чем мне его считать?

— Правдой. Тогдашней.

Норберт долго смотрел на нее.

— Я жил не с письмом, Берта. Я жил с тобой. И не заметил, когда правда стала другой.

Она опустила глаза. Сказать, что он должен был заметить, было бы легче всего. Найти десять случаев, когда она промолчала, а он не спросил. Но он спрашивал. Весной, когда она задержалась у Арно после общей встречи, спросил, все ли ее устраивает. Она ответила, что устала.

— Я не дала тебе заметить.

Его лицо дрогнуло, будто он ждал обвинения и не успел приготовиться к этому.

— Почему?

— Потому что пока ты не знал, мы могли жить как раньше.

— А ты могла?

Она покачала головой.

Норберт отодвинул чашку, так и не прикоснувшись к ней.

— Знаешь, что меня сейчас больше всего злит? Я вспоминаю обычные дни и пытаюсь угадать, в каком из них ты уже смотрела на меня иначе. Мы шли по набережной. Ты покупала ленты для Розины. Я рассказывал тебе, что видел в горах. А ты все это время знала, что не пойдешь со мной.

— Я смотрела на тебя так же.

— Не говори мне, как я должен это помнить.

Берта прикусила губу. Она хотела возразить, что он превращает все лето в обман, а ведь там было столько настоящего. Но он не сказал, что настоящего не было. Он сказал, что теперь ему приходится искать его заново.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Берта сложила письмо по старым линиям и пододвинула к мужу.

— Сохрани его.

Он не взял лист.

— Зачем?

— Потому что я не хочу уничтожать ту, которой была. И не хочу, чтобы ты думал, будто я прошу забыть, на что ты надеялся.

Норберт коснулся бумаги двумя пальцами.

— А мне не хочется каждый раз доставать его, чтобы ты мне верила.

— Не доставай. Я верю.

Он поднял письмо и убрал во внутренний карман жилета. Не торжественно, не как доказательство. Так человек убирает вещь, которую не знает, куда еще деть.

Берта наконец взяла чашку. Чай остыл. Она сделала глоток и почувствовала знакомую горечь, которую обычно не любила.

— Я сегодня буду поздно, — сказал Норберт. — Нужно закончить описание южного пути.

— Хорошо.

Он встал, но у двери остановился.

— Это не значит, что я не хочу возвращаться домой.

Берта посмотрела на него.

— Я поняла.

Он кивнул и вышел. Она осталась за столом, где уже не было письма, но еще лежал светлый прямоугольник утреннего солнца.

Глава 6. Карта на двоих

Норберт развернул карту на письменном столе и прижал края книгами. Синий шнур он нашел утром в столовой, возле яблочной вазы. Кто-то аккуратно свернул его в кольцо. Скорее всего, Берта.

Он знал этот маршрут лучше большинства людей, которые собирались туда лететь. Несколько лет он описывал дальние пути для перевозчиков: где держится встречный ветер, где можно сесть тяжелому дракону, сколько времени занимает подъем с низкого берега. Работа требовала точности. Если в описании говорилось, что на уступе есть место для двух, там должны были поместиться двое, а не один и чья-то надежда.

Для Берты он готовил другое описание.

Не где быстрее, а где красивее. Не где придется потерпеть до следующей стоянки, а где ей захочется задержаться. Он даже отметил место, в котором однажды слышал, как ветер проходил сквозь полые скалы: не пение, конечно, но Берта непременно стала бы спорить о том, можно ли услышать в этом музыку.

Теперь он смотрел на маленькую отметку и чувствовал злость. Не на скалы и не на жену целиком. На то, что радость, которую он берег столько лет, вдруг оказалась никому не нужной.

Он услышал ее шаги и выпрямился.

— Ты хотел показать?

Берта вошла без нот. На ней было простое темное платье, волосы собраны низким узлом. Она выглядела усталой, но не собиралась уходить.

— Да. Сядь.

Он придвинул ей стул. Сам остался стоять, потому что иначе закрыл бы часть карты.

— Здесь мы были.

Она коснулась первого острова.

— Помню. Лукас потерял сапог.

— Розина бросила его в воду.

— Она говорила, что проверяет, поплывет ли.

На мгновение они улыбнулись одновременно. Норберт почувствовал это почти физически: маленькое возвращение к ним прежним. Он едва не ухватился за него, не начал рассказывать дальше смешное, только бы не продолжать сегодняшний разговор.

Но Берта провела пальцем по шнуру.

— А здесь уже нет гавани?

— Нет. Тут вообще нет берега, к которому может подойти судно. Только скалы.

— Ты хотел там останавливаться?

— На одну ночь. Есть широкая полка под выступом. Для дракона достаточно. Для человека — нет.

Он услышал, как это прозвучало, и добавил:

— Не потому, что человек слабый. Просто там нельзя устроить нормальное укрытие, а до следующего острова далеко.

— Я поняла.

— Отсюда идут дальше, к Белым уступам. Я обещал показать тебе верхнюю сторону.

— Ты показывал рисунки.

— Это не то же самое.

Она кивнула. Он был благодарен ей за то, что она не стала говорить, будто рисунков достаточно.

Норберт показал зимнюю стоянку, которую держала знакомая семья драконов. Большой дом был далеко, внизу. Наверху оставались каменные галереи, защищенные от снега, и открытое небо. Он бывал там один и каждый раз думал, как Берта выйдет утром из темноты галереи, посмотрит на облака под собой и сначала ничего не скажет.

— Я уже написал им, — признался он.

Она подняла голову.

— Когда?

— В конце лета. Они собирались принять другую пару. Я попросил оставить место нам.

Берта опустила ладонь на край карты.

— Ты не сказал.

— Хотел сделать подарок.

Они оба посмотрели на закрытую коробку на шкафу. Норберт отвернулся первым.

— Я понимаю, что надо было спросить.

— Я не пытаюсь сейчас обвинить тебя за то, что ты верил мне.

Он выдохнул. Именно этого он боялся: что каждая его надежда окажется новым нарушением, которое придется оправдывать.

Берта спросила, можно ли добраться до нижнего дома по земле. Он ответил, что можно, долго и с пересадками. Она некоторое время рассматривала карту.

— Я не хочу притворяться, что это будет та же поездка, — сказала она наконец.

— Не будет.

— Но я могу поехать туда.

Норберт убрал руку с края стола.

— Не сейчас, Берта.

Она посмотрела на него.

— Я просто спросила.

— А я уже слышу, как мы начинаем придумывать, чем заменить все остальное. И я должен обрадоваться каждой замене, потому что иначе получится, что мне мало тебя.

Он говорил тише, чем собирался. Берта не отодвинулась, только села прямее.

— Тебе может быть мало этой поездки. Я не прошу радоваться сейчас.

Норберт опустился на второй стул. Между ними лежало море, перечеркнутое синим шнуром.

— Я думал, мы перестанем считать, сколько осталось времени на что-то общее. Дети выросли. Можно не спешить. Можно пропустить один сезон, потом другой. Не бояться, что потом уже не получится.

— Мы и с Даром не знаем всего, что получится.

— Знаю. Но не делай вид, что разницы нет.

— Я не делаю.

Он посмотрел на ее лицо. На широкие скулы, на темные глаза, в которых сейчас не было ни раздражения, ни готового ответа. Ему хотелось, чтобы она рассердилась. С рассерженной Бертой он умел спорить. С этой, которая слышала его и все равно не меняла решения, он не знал, что делать.

— Я боюсь остаться без тебя, — сказал он.

Она опустила взгляд, потом снова подняла.

— Я знаю.

— Нет. Кажется, ты думаешь, что я боюсь твоей старости. Что мне нужна молодая жена с крыльями.

— Я так не думаю.

— Иногда ты смотришь на меня, будто я уже обидел тебя тем, чего еще не сказал.

Берта долго молчала.

— Наверное, я готовлюсь защищаться раньше, чем ты начинаешь говорить.

Норберт провел пальцем по синему шнуру.

— А я готовлюсь объяснять, пока ты еще не закончила.

Они помолчали.

Берта взяла край карты и расправила загиб.

— Я боюсь перестать узнавать себя, Норберт. Не потому, что дракон — что-то плохое. Я жила в этом теле сорок четыре года. Училась слышать его, не сердиться на него за каждую неловкость. А теперь мне предлагают начать сначала, и все уверены, что это счастье. Для меня сейчас — нет.

Он хотел сказать, что поможет ей. Что не оставит одну в новой жизни. Слова уже были готовы, и он почти произнес их.