Полная версия:
Павлинька!
Павлинька!
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ. ПИСЬМА ИЗ СТАРОГО ВОЕННОГО ЧЕМОДАНА
Эту книгу я не писала. Я подсмотрела её. А заодно – и чужие судьбы, складывающиеся на протяжении четырёх десятилетий. Подсмотрела в «замочную скважину» старых, пожелтевших от времени писем, попавших в мои руки совершенно случайным образом.
«Милый мой, милый!», «Павлинька!», «Мой Павлюшенька!» – так начинаются добрых шесть десятков посланий 1945-1947 годов. Подписаны они некоей «Лидушкой». Письма почти вековой давности – та самая «замочная скважина», через которую будто льётся свет в чужую жизнь, наполненную страстями, будоражащими их читателя и сегодня.
Так и вижу её в жёлтом свете мерцающей на столе керосинки: молодая женщина лет 23-х сидит за столом, придвинутом к окну. Лидушка! Изящная головка подпёрта одной рукой, в другой – чернильная ручка. Поздний вечер уже, почти полночь. Завтра с утра на работу, в родильное отделение клиники, но спать ложиться она не торопится, пишет очередное письмо. Их уже целая стопка на столе. Завтра нужно отнести на почту, отправить. На дворе – холод, голод и нищета. Хотя здесь, в Алма-Атинской эвакуации послевоенные лишения чувствуются намного меньше.
В письмах этих – её настоящая жизнь, вернее, её надежды на то, что всё, о чём пишет, чем делится и о чём мечтает, однажды выльется в реальность и захватит, унесёт. Она однажды уже вкусила её, своей «настоящей жизни», – в самом начале войны, когда только познакомилась с тем, кто очень скоро стал её мужем, и с кем жизнь разлучила потом на долгие пять лет. Был «свет в окошке» – короткая встреча в Андижане в мае 1943 года, о которой она постоянно вспоминает, как о волшебном сне. Увы, окончание войны не сулило супругам воссоединения.
Комната её неуютна, по-спартански скромна: письменный стол, стул, кровать. На стене, оклеенной цветастыми и уже подвылинявшими обоями, на гвоздике висит любовно вышитое Лидушкиными руками саше, в нем – письма от того самого дорогого мужа Павлиньки. Относящиеся к этому временному периоду они, к сожалению, до нас не дошли.
Лидушкины же письма, как и письма других героев этого удивительного документального романа, из которых понятно, как сложилась дальнейшая судьба супругов, проделали долгий путь, прежде, чем попасть ко мне в руки.
Изначально они долгие десятилетия хранились в старом чемодане времён Великой Отечественной войны.
…Журналистская жизнь полна удивительных встреч, сюрпризов и находок! Работая корреспондентом в районной газете, я выбрала себе стезю автора так называемых «сторис» – публицистических зарисовок о человеческих судьбах. И как-то героем одной из моих душевных «нетленок» стал Анатолий. До мозга костей горожанин, бывший военный, выйдя в отставку, он решил перебраться на постоянное место жительства в глухую белорусскую деревушку. К переезду подошёл основательно: поставил новую бревенчатую эко-избу и наполнил её раритетной деревенской утварью, которую долгие годы собирал, где мог. Таким образом приобрёл однажды в областном центре старый чемодан военных времён. Осматривая его, приподнял крышку, а там – стопки мелко и часто исписанных жёлтых, уже почти рассыпающихся в руках бумаг. Взял несколько сверху, попробовал прочесть и... не смог оторваться.
С его слов, законный хозяин всего этого добра был потрёпанным жизнью мужичком лет сорока с лишним. Продавая чемодан, он приподнял крышку и безжалостно расстался со своим наследием: сказал, мол, если тебе надо – забирай и эту писанину, от отца она осталась, мне не нужна.
Так письма оказались у Анатолия. Но ко мне попали не из его рук. Во время нашей встречи он рассказал, что читал их, и чувства пронизывали его насквозь. Делился совершенно ошеломлённо: «Так любить сейчас не умеют! И тем более – так откровенно, незащищённо и искренне говорить о своей любви!» Документальный любовный роман в письмах почти вековой давности! Я обомлела – вот это сокровище! Но Анатолий на то время уже успел отдать их моей коллеге. Благо, мы с нею были знакомы, и мне письма удалось выпросить.
Но впечатлена она оказалась совсем иным: «Вот воспитание было! Вышел замуж – и мучайся целую жизнь! Ладно, всю войну верно прождала. Но ведь уже столько мирных месяцев миновало, а он нос домой не кажет, пишет редко! Созависимость какая-то, а не любовь!»
Всё это имеет место быть. Но не торопитесь с выводами! Лично у меня после прочтения полного содержимого старого чемодана сложилось, видимо, немодное сегодня, но совершенно другое мнение. Будто ровесницы Лидушки знали какую-то, нынче не каждому доступную, тайну полноценного бытия и готовы были платить за настоящую любовь её истинную жертвенную цену, учась принимать и обратную сторону любви – страдания.
Хочу сразу сказать, что подлинно в письмах всё. На сайте "Память народа" есть страничка того самого Павлиньки – Павла Михайловича Жуковицкого, 1922 года рождения. В звании лейтенанта 15 декабря 1941 года он ушёл на войну. Лида в своих письмах описывала этот горький день их прощания. Я долго пыталась отыскать наследников этого духовного богатства, публиковала о бесценной находке материалы в региональной и республиканской прессе с просьбой откликнуться, делала всевозможные запросы. Но – тщетно. Быть может, им попадётся на глаза эта книга и они откликнутся? Хотелось бы узнать дальнейшее продолжение этой невероятной любви в судьбах внуков и правнуков пары.
…Существует много «книг в письмах», составленных на основе переписки известных людей с их близкими, дорогими и возлюбленными. Далеко не всегда они – о душевных переживаниях. Их ценность – в деталях, подробнее раскрывающих автобиографии знаменитостей, иногда, если речь о политиках, – в возможности соприкоснуться с малоизвестными историческими фактами. Здесь – другая история, и это история души, история нескольких душ, объединённых общими переживаниями. Это – история о преодолении, о собственном мире чувств, куда герои бегут от жестокой действительности. Это – история о том, что в любые времена остаётся вечными ценностями, даже если мы, люди, об этом забываем, – о верности, чести, о вере в свои идеалы и в надёжность плеча близкого человека, о неизменности глубоких искренних чувств.
Письма написаны почти идеально грамотно, что позволяет сделать вывод – их авторы люди образованные, хорошо владеющие словом, мышлением, и – даже не без таланта. У каждого письма – свой эмоциональный лик, каждое представляет законченный сложный образ, отдельную главу и книги, и жизни автора послания. Мне практически ничего не пришлось править, разве что совсем чуть-чуть. Например, я разбивала на части слишком длинные предложения – такие пишут люди, переполненные эмоциями. Нередко сокращала… пятнадцать восклицательных знаков до двух-трёх, убирала бесконечные многоточия.
Уж простите, сочла необходимым вырезать чересчур откровенные эротические описания переживаний героев (ну кто сказал, что в Советском Союзе не было секса?!).
***
Иногда всё же я замираю от мысли, что письма попали ко мне в руки не случайным образом. И в мире существуют силы, объяснить действие которых мы пока не обладаем возможностями. Удивительно: в письмах отражён не просто кусочек жизни их автора, а относительно законченный период – целая эпоха в судьбе разлучённой войной молодой семейной пары. На вопросы, возникающие в процессе чтения писем 1940-х годов, находятся ответы в посланиях 1960-1980-х. Мало того – в одном из почтовых конвертов, проштампованных 1960-ми годами, лежало 2 фотографии. На одной – мужчина, чернявый, худощавый, в военной форме, с интеллигентным лицом. Это Павел, на обратной стороне карточки есть подпись. На второй фотографии темноволосая курчавая, с короткой, выше плеч, стрижкой, женщина лет тридцати пяти. Фотокарточка не подписана. Но если предположить, что это Лидушка, то странный замысел провидения принимает законченные очертания. Будто кто-то специально сложил эти письма в судьбу, да ещё приложил фото главных героев, для полноты картины. Словно очень желал, чтобы о коллизиях жизни этих людей узнали потомки…
И в таком случае я приступаю к исполнению воли этого кого-то.
Лилия АПАРОВИЧ.
ГЛАВА IЛИДУШКА
Дата в письме не указана.
«Мой Павлюшенька!
Мой самый хороший Павлик, мой дорогой и самый-самый красивый Медвежонок!
Я вот уже 5 раз ходила смотреть американский фильм: «Весенний вальс» и только потому, что герой фильма удивительно похож на моего Павлика!
Гарри и Павлик – это двойники. Герой фильма – высокий, стройный, в военной форме, а лицо просто удивительно похоже на твоё.
Можешь себе представить, как я смотрела эту картину, как переживала каждое движение артиста, когда он всем-всем напоминал лик самого дорогого в жизни для меня!! И это не показалось мне, нет. Даже Галина признаёт поразительность сходства тебя с этим артистом!
Хороший мой Павлик, я люблю, я соскучилась! О, Господи! Где конец моим мучениям?!
То я просто беснуюсь от тоски, то я почему-то не верю в возможность нашей встречи, то я не верю в твою любовь, хотя у меня для этого нет совершенно никаких поводов. Но я, как самый скупой рыцарь, дрожу при мысли, что имею большую драгоценность – твою любовь, и страшно боюсь её потерять. И вот мой больной мозг рисует мне всевозможные отвратительные варианты. Ну и, наконец, меня одолевает самая невыносимая тоска в самом полном и глубоком смысле этого слова. Меня загрызает ревность, мне мерещится твоя измена, рождается недоверие к тебе. И тогда я должна принять единственное лекарство – перечитывать снова и снова твои письма. надписи на фотографиях. Я начинаю очень внимательно изучать твои слова, даже почерк – мне кажется, если бы ты был нечестен, то почерк не был бы уверенным и ровным, а фразы – стройными и правильными.
Я чуть ли, не в лупу рассматриваю твои фотографии, и мне кажется, что эти милые глаза не могут лгать, что они неспособны меня обмануть!
Павлик! Павлик! Забери меня к себе, забери, забери, забери! Я согласна сидеть в Познани в ожидании пропуска, но быть на 10.000 километров ближе к тебе, чтобы яснее слушать стук твоего сердца и чувствовать – в нём нет фальши!
Павлик! Возьми меня к себе! Возьми, возьми, забери….
Я показывала справку Василию, он говорит, что она может тебе помочь в получении отпуска. Я верю в это и мало надеюсь в то же самое время.
Следом я пошлю справку ещё основательнее и трагичнее – что бы ты что-либо предпринял.
Я хочу, чтобы ты приехал! Я не могу умирать! А если ты долго не приедешь, то это может случиться.
Мне тяжело, мне трудно. Но лучше смерть, чем муки!
Мой Павлик! Делай что хочешь, но вырвись в отпуск, я хочу быть с тобой, и ты сам в этом виноват!
Люблю, целую, твоя женуля.
Посылаю фото нашего изолятора» (написано на полях последнего листа письма).
(Письмо написано наискосок листа).
«19/VIII45 г.
Мой милый, милый!
…Только ты шлёшь мне чудные мечты,
Только ты даришь мне прекрасные сны…
Эта строфа очень соответствует действительности, эти слова – чудная правда.
Вот получила я вчера твои письма, и мечты о будущем заслонили мне все невзгоды настоящего, а ночью мне снились прекрасные сны, что мы были с тобой вместе, ты дарил мне так много ласк, а я задыхалась от счастья и радости…
Я видела тебя сегодня, почти настоящего, живого, горячего и почти обезумевшего от радости встречи. Мне не хотелось пробуждаться, но ты меня так ласкал, что мне было очень больно, я уже умоляла тебя дать мне вдохнуть: «Павлинька, ты мне сломал уже все косточки, я устала, отпусти меня на несколько минут, а то я задохнусь». А ты смеялся и все обнимал и носил на руках.
«Нет, не отпущу, ты во мне сомневалась, ты не верила в меня, ты в сердце моём сомневалась, так вот я хочу тебе доказать свою любовь, я замучаю тебя за то, что ты смела во мне сомневаться!»
Да, после таких ласк я действительно не в состоянии была уже сомневаться, я едва осталась живая и скорее поспешила проснуться. Мне хотелось ещё видеть тебя, но боясь за свою жизнь, мне все-таки нужно было проснуться.
Всё утро и весь день я ходила как опьянённая встречей с тобой. Так ясны были эти ласки и их жар – я переживала всё это почти сутки. Казалось, ты ушёл из дома на 5-10 часов, вот-вот вернёшься и подаришь мне опять такую чудную ночь, какой стала сегодняшняя, какая была в Абиджане в нашей маленькой комнатке, под большим деревом ореха. О, это были поистине наши медовые дни! Такого мёда и золотые пчёлки делать не умеют!
Мой Павлинька, я люблю тебя, ой, как люблю! Не знаю, любит ли ещё кто-нибудь ещё так на свете кого-либо, как я тебя.
Ну что мне моя жизнь без тебя?! Это тяжёлая ночь в пустыне, лишённая жизни и влаги…
Я всё буду переносить только ради нашей любви, только ради нашего будущего с тобой!!
Ведь правда, что ты будешь мой и только мой?!
Обнимаю….
Целую…
Преданная и верная
твоя Лидушка,
твой лапушек».
(Письмо написано наискосок листа).
«19. VIII.45 г.
Павлинька!
Время 11 ч. вечера. Твоя женуля только пришла – она ходила гулять с 3-мя коллегами-врачами: Моисеем, Сюней и Николаем. Я встретила их случайно, возле драмтеатра, они забрали меня и не отпускали. Стали угощать яблоками, мороженным, попросили: «Лизонька, составь нам компанию, идём пить пиво в 1 ресторан, а потом пойдём в кино».
От драмтеатра началось наше путешествие в поисках пива. Мы пришли в столовую НКВД – нет пива, пришли в ресторан – нет пива, пришли в кафе «Лето» – нет пива. Тогда пошли в летний кинотеатр смотреть «Музыкальную историю», а затем, медленно гуляли, наслаждаясь чудесным Алма-Атинским вечером. Они проводили меня до дома, дали мне полные руки яблок, галантно раскланялись, поцеловали мне руки и расстались.
Время 11 ч вечера. Из Москвы передают хороший концерт, а я хочу поговорить с тобой, хочу уговорить тебя явиться сегодня ночью ко мне, т.к. я очень этого хочу, я очень соскучилась, и это особенно ощущается под музыку Глазунова из Москвы. Ой, как бы я хотела и сегодня видеть тебя во сне!
Сегодня, наконец, пришла ко мне твоя мамаша – ведь она очень долго и носа не показывала. И я тоже на неё была очень сердита.
Крепко целую. Твоя Лидушка».
«25. VIII.45 г.
Павлинька!
Любимая моя мушка, ну, когда, когда ты приедешь в отпуск, когда я наконец, смогу взять твою милую голову и бесконечно долго смотреть в твои добрые глаза? Когда я буду иметь право прикасаться к ним своими губами, когда я буду целовать твою «умную лысинку» и повторять тебе: «Мой единственный Павлик, мой любимый медвежонок, я соскучилась, я истосковалась, я люблю тебя, мой неуклюжий крокодильчик!»
Когда, когда это будет!?
Пусинька мой, я не хочу писать о жизни – она противна и ужасна, но я живу, потому что люблю тебя, живу ради будущего счастья с тобой, ради нашей любви, ради нашей семьи. Ради наших деток с бусинками вместо глаз…
Какая счстливая Мария, у неё есть крошка-Наталка! Какая счастливая Вера – у неё скоро будет малютка. Даже Мальвина – и та собралась стать мамашей, и у них у всех счастливые улыбки будут как на той открытке, что ты мне прислал. Ну, когда это мы получим право на такое счастье, на такую жизнь? Ну, когда ты возьмёшь меня к себе, когда кончится моё заточение, моя каторга? Ой-ой, как я устала от этого монотонного существования!
Павлинька, я давно собираюсь попросить тебя купить мне побольше ниток для вышивания – цветных и простых, ведь я увлекаюсь вышиванием. У нас такие дорогие нитки, что к ним нельзя подступиться – моточек (20 метров) стоит 35 рублей. А ты вот столько посылок послал, а ниток не догадался послать. В первой посылке в коробочке немного было – так я их использовала в вышивке букета цветов на чёрном атласе, это тебе подарок – диванная подушка. Вышила красивую сумку (саше) для твоих писем, и много-много другого. Так что по возможности побольше ниток купи, это будет очень ценный подарок мне. То, что ты называешь тряпками, стоит очень дорого у нас. Например, одеяло, которым я укрываюсь (ты его прислал), стоит у нас 5 тысяч, а скатерть – полторы. Так что ты очень неудачно называешь всё это тряпками. Для нас они слишком дороги. Мы настолько обносились, что понадобиться много лет, чтобы заработать и прилично одеться.
Почему ты мне ни слова не сообщил, при каких обстоятельствах ты оставил свои вещи под кроватью? И нашлись ли они затем? Что это за забывчивость? Ты смотри, аккуратнее с часами, которые купил мне в подарок, не потеряй! Ведь самой мне такие никогда в жизни не купить, для этого нужно несколько тысяч. Ну, на сегодня хватит, это письмо чисто хозяйственное, но я очень редко пишу тебе такие письма.
Целую крепко-крепко. Твоя Лидуша».
(Приписка):
«Отправляю тебе серию старых писем, неопубликованных в связи с ожиданием тебя самого в отпуск».
«28/VIII 45 г.
«Мой дорогой Павлинька, моя любимая Мишка лохматая, доживаю здесь свой отпуск.
Я, наконец, должна решить вопрос в ту или иную сторону о поездке в Ригу. Я уже получила правительственный вызов Совнаркома Латвии. Вопрос у меня упирается в твоё решение, твой совет, твоё желание. И вот в последних 2-3 письмах ты пишешь, чтобы я ехала в Ригу, тогда мы скорее увидимся с тобой.
Любимый мой, ведь ты хорошо знаешь, что если бы мне сказали, что я должна буду поехать в Индию, к дикарям, чтобы увидеться с тобой, то я не колебалась бы ни одного часа и отправилась бы в эту Индию к моему Павлику. Ты пишешь, что если я буду в Риге, то мы можем скорее встретиться. И я решила ехать в Ригу. Ты разрешаешь и желаешь, значит, так и будет. Завтра иду к латвийскому представителю заявить ему о своём решении. Результаты сообщу завтра-послезавтра.
Павлюсик, а ведь если на твоих документах будет надпись «отчислен в запас…» – это очень серьёзная вещь, значит, ты приедешь вроде туриста, и тебе нужно будет начинать новую жизнь. А потому мне никак нельзя отправляться работать в район, т.к. это может оказаться слишком рискованным и роковым для нас с тобой. Из этих соображений я и решила пожертвовать всем и рискнуть ехать в Ригу. Может быть, мне удастся хорошо устроиться в небольшом городе Латвии, чтобы мы могли начать там свою совместную жизнь. Я надеюсь, как только я доберусь до Риги и «осяду», ты постараешься под любым «соусом» попасть ко мне на несколько дней хотя бы – мы должны о многом говорить и принять решения.
Полагаю, увидеться мы сможем скоро – или ты приедешь в отпуск, или, наконец, тебе устроят командировку на несколько дней, и только после того, как мы с тобой разрешим массу серьёзных вопросов, ты вернёшься к себе в часть, и тогда уже будет какое-то окончательное решение нашей дальнейшей жизни. Я очень много думала, беседовала с людьми, консультировалась с Василием (Галина любовь). Я многое теперь понимаю, но мне нужна беседа с тобой.
Радиоприёмник и велосипед я тебе не советую пока продавать, воздержись.
Меня ужасно поражает, почему ты не получаешь моих писем – я их отправляю и «издаю» просто «тиражами». Вообще почта сейчас работает преотвратительно – чёрт знает, чем это объяснить.
Ты просишь ждать тебя. А разве я не жду, мой любимый, четыре года?! Разве не ради тебя я так тщательно обдумываю свой следующий жизненный шаг?! Я хорошо знаю: если ты останешься в армии, мне будет безразлично, куда с тобой ехать. Но если тебя демобилизуют, значит, нужно всё решать иначе, значит, я должна быть в городе и устраиваться фундаментально. Вот поэтому я решаю так долго эту задачу.
Целую крепко-крепко.
Твоя Лидушка».
«29/VIII 45 г.
Павлюсик!
Сегодня я опять видела тебя ночью. Как хорошо мне было хотя бы во сне сознавать, что я с тобой вместе, мой дорогой.
Хотела сегодня сходить к латвийскому представителю, но не удалось, т.к. была занята паспортом – продлила срок годности до 1946 года, до августа. Позавчера ходила в Наркомздрав к представителю – не застала его, но завтра надеюсь видеть его обязательно и узнать всё в отношении пропуска в Ригу. Ой, как много хлопот!
Павлинька! Родной мой, не отчаивайся и не печалься из-за резолюции на своих документах. Какой бы она ни была, ты должен всегда видеть рядом с этой резолюцией моё любящее и верное сердце, твою Лизушку, которая вместе с тобой рука об руку пойдёт по направлению любой резолюции, потому что я очень сильно и искренне люблю тебя, мой Павлик».
(На обратной стороне листа крупно):
«Как жаль, что мать твоя этого не ценит!
Подумай сам над этим малюсеньким тёплым листком.
Лидушка».
«г. Алма-Ата
30/ХII 45 г.
Мой дорогой Павлик!
Вот уже двое суток, как мы с мамой дома в А-Ата.
Получили твою последнюю посылку и 6 шт. писем.
Почва окончательно ушла из-под моих ног, когда я прочла твои письма: ты совсем не обещаешь быть дома – о! Боже, какой это страшный приговор для меня!
Я не могу тебе передать своего состояния – не умею, но больше уже невозможно томить меня этим диким одиночеством. Я не могу больше жить без тебя, мне тяжело, мне трудно! Я ненавижу все эти воинские порядки и правила за то, что они не дают тебе права на отпуск домой. Раз не приедешь ты, забирай меня к себе – куда угодно, куда хочешь и как хочешь… Я не могу больше жить так!..
Хлопочи каждый день с утра до вечера – но забери меня к себе или, в крайнем случае, хотя бы куда-то поближе. Дальше такой жизни я терпеть не могу. Говорю тебе самым серьёзным образом – хлопочи о моём выезде к тебе, я не хочу больше твоих отговорок, а одна жить больше не могу и не хочу!!!
Твоего бестолкового отпуска я никогда в жизни не дождусь – забирай меня к себе, каких трудов это тебе не стоило бы!
Нет, я больше не могу тебе сегодня писать, т.к. могу напороть грубостей и глупостей – но во мне кипит досада и злость на тебя за твои отсрочки, которые замучили меня окончательно. Я уже на человека не похожа из-за тебя и твоего отпуска. Забирай меня к себе, я умоляю тебя во имя своих чистых больших чувств к тебе, во имя нашей любви.
Или ты должен приехать, или взять меня к себе теперь же, в самом скором будущем.
Ну что ты наделал со мной?!
Идиот ты такой!
Мне представлялся случай выехать в Ригу и быть так близко от тебя, так ты своим бестолковым отпуском и письмами: «Сиди дома, я еду!» испортил всё дело, а теперь маринуешь меня в соусе из «отсрочек» в течение четырёх месяцев. Забирай меня к себе, забери, забери, забери, забери!
Я, наконец, не верю, что ты не можешь получить отпуска. Просто ты не хочешь, чтобы мы были с тобой, просто тебе не трудно и не скучно, как мне, значит, ты не один, а потому и крутишь мне голову тем, что не дают отпуска. Отпуска дают!! И люди едут!! А ты не едешь, потому что не хочешь!!
А если это так, то советую быть честным и сказать мне об этом, чтобы я могла свести с тобой счеты за это!
Не хочу я больше писать тебе сегодня. А завтра или послезавтра я пойду к солдату, который приехал из твоей части, и я его заставлю говорить мне всё, что числиться за тобой в грехах, потому что я уже с ума схожу от этого бесконечного одиночества, а ты меня хочешь удовлетворить ласками и словами в письмах – не нужно мне этого, я хочу жизни!
Я жить хочу, и небо коптить мне надоело, хлопочи отпуск или забирай меня – ничего другого слышать не хочу, не желаю.
Спокойной ночи.
Целую так и столько, чтобы пронять тебя хорошенько, мумия ты египетская, чтобы ты так же мучился и изнывал, как я.
Твоя начинающая сходить с ума жёнушка Лидушка».
«2/I 46 г.
