ОРДЕФЛЕЙК: Выбор Двух Роз.ТОМ-1

– О, мистер Ньютон, это же идеально! – её голос звенел сладкими, металлическими нотами. – Я, конечно, буду пробоваться на Джульетту. После моей прошлогодней леди Макбет, думаю, вопросов ни у кого не останется. Это моя роль. По всем параметрам.

Рядом с ней несколько девушек закивали, как хорошо обученный хор, выдав несколько одобрительных «конечно!» и «это очевидно!». Глория стояла, положив руку на бедро, её поза говорила о том, что место уже занято, а конкурс – просто формальность.

Елена, наблюдая за этим, почувствовала знакомый холодок под ложечкой. Мир снова стал простым и жестоким, с заранее распределёнными ролями. Она молча, не глядя ни на кого, взяла свой учебник и рюкзак и направилась к выходу, желая поскорее раствориться в потоке учеников.

– Елена.

Её имя, произнесённое тем же бархатным тоном, но теперь обращённое лично к ней, заставило её застыть на месте, будто она наткнулась на невидимую стену. Она медленно обернулась.

– Останьтесь на минуту, – сказал мистер Ньютон. Не спрашивал. Просил, но так, что это звучало как приказ судьбы.

Она кивнула, чувствуя, как на неё снова устремляются взгляды на этот раз любопытные, а кое-где, со стороны Глории, злорадные. Она вернулась и опустилась на стул перед учительским столом, положив рюкзак на колени, как щит. Она старалась смотреть куда угодно: на полки с книгами, на зелёный сукно стола, только не в его глаза. Те янтарные глубины, которые минуту назад казались источником вдохновения, теперь ощущались слишком проницательными, почти опасными.

– Почему мой предмет? – спросил он без преамбулы. Его вопрос повис в тихом, почти пустом теперь кабинете. Звуки из коридора доносились приглушённо, как из другого мира.

Елена пожала плечами, всё ещё избегая прямого взгляда.

– Выбора особо не было, – её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Музыка, рисование… не моё. А в старых школах… я иногда участвовала в спектаклях. Это было что-то знакомое.

– В старых школах? – он мягко переспросил, и в его тоне ей послышалась не просто вежливость, а настоящий интерес. – Часто меняли адреса?

– Да, – коротко ответила она, не желая вдаваться в детали своих вечных переездов. – Мы с мамой… мы в пути.

– Понимаю. И в каких же мирах вам довелось побывать? На сцене, я имею в виду.

Она перечислила названия, чувствуя, как они звучат по-детски, почти нелепо на фоне шекспировских страстей: «Питер Пэн», «Спящая красавица», «Аленький цветочек» …

Он кивнул, и уголок его рта дрогнул.

– Прекрасный фундамент. А вершиной карьеры стала, конечно, главная роль? Юная фея? Отважная принцесса?

Елена почувствовала, как краска заливает её щёки. Она опустила голову ещё ниже.

– Главную роль я играла один раз. В детском саду. В «Трёх поросятах».

Наступила секундная тишина, а затем кабинет наполнился искренним, гулким, бархатным смехом. Мистер Ньютон рассмеялся так, как не смеялся, кажется, никогда на уроках. Это был не преподавательский смешок, а настоящий, раскатистый, заразительный хохот, от которого задрожали его белоснежные пряди и в янтарных глазах появились весёлые морщинки. Его ослепительная улыбка на мгновение сделала его не загадочным гуру, а просто очень молодым и увлечённым человеком.

– Браво! – выдохнул он, от смеха. – И кого же вам доверили? Скажите, что это был Наф-Наф – практичный строитель, человек дела!

– Н-нет, – выдавила из себя Елена, и её собственные губы невольно потянулись в улыбку. – Ниф-Ниф. Тот, что из соломы.

Это признание вызвало у него новый взрыв хохота, ещё более одобрительного.

– Гениально! – воскликнул он, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. – Основа всего драматического искусства! Легкомыслие, ведущее к катастрофе, и последующее преображение! Вы начали с архетипа, Елена!

Он смеялся, и этот смех был таким неожиданно тёплым и человечным, что Елена наконец осмелилась поднять на него взгляд. И в этот самый момент в дверь резко, настойчиво постучали – не два вежливых постукивания, а три отрывистых, требовательных удара.

Всё веселье мгновенно испарилось с лица мистера Ньютона. Его улыбка погасла, будто её и не было, а взгляд снова стал непроницаемым и холодным. Он выпрямился.

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет, не дожидаясь разрешения войти дальше, шагнула Глория. Она стояла в проёме, словно модель на пороге подиума, её поза излучала нетерпение и уверенность в своём праве быть здесь.

– Мистер Ньютон, мне необходимо с вами поговорить. Наедине. – Она бросила на Елену быстрый, уничтожающий взгляд, полный смысла: «Твоё время вышло. Убирайся».

Учитель даже не посмотрел на Глорию. Его янтарные глаза были прикованы к Елене, но теперь в них не было ни тепла, ни веселья, лишь деловая, безличная собранность.

– Подожди за дверью, Глория. Я освобожусь через минуту.

Глория, казалось, хотела возразить, но, встретив его стальной, ничего не выражающий взгляд, лишь сжала губы. Она бросила на Елену ещё один ядовитый взгляд на этот раз обещающий, что этот разговор им ещё аукнется, и с грохотом захлопнула дверь.

В кабинете снова стало тихо. Мистер Ньютон вздохнул, едва заметно, и вернулся к деловому тону.

– Итак, Елена, мы прервёмся. На следующем занятии продолжим. И, пожалуйста, – он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде промелькнула тень того, что она могла бы назвать… аплодисментами про себя, – выучи монолог Джульетты. Тот, что начинается со слов «Что в имени?..» Думаю, ты найдёшь в нём кое-что созвучное. Можешь идти.

– Хорошо, – прошептала она, поднимаясь. Схватив рюкзак, она поспешила к двери, чувствуя на себе его взгляд, который снова, казалось, видел её насквозь. Выходя, она едва не столкнулась с Глорией, прислонившейся к стене напротив с выражением ледяного презрения на лице. Елена прошла мимо, не глядя, но спиной ощущая тот ненавидящий взор, будто физическое касание. Дверь кабинета закрылась за её спиной, оставив её одну в шумящем коридоре, с новым заданием и смутным, тревожным чувством, что её скромное школьное существование только что стало гораздо сложнее и опаснее.

Ещё отзвучавший в ушах хохот учителя и леденящее можешь идти смешались в голове в странный коктейль. Елена, торопливо выскользнув из кабинета, наткнулась на плотную стену школьного шума, грохот металлических шкафчиков, смех, крики, торопливые шаги. Она сделала несколько шагов по коридору, чувствуя, как взгляд Глории, ждущей у двери, жжёт ей спину. Пытаясь уйти быстрее, она не заметила торчащий из-под соседнего шкафчика ранец.

Нога предательски зацепилась за лямку. Потеряв равновесие, она с глухим стуком упала на колено, а из её рук вырвался и полетел тяжёлый учебник по литературе, рассыпав по линолеуму ручки, карандаши и блокнот. Унижение, горячее и острое, прилило к щекам. Она, не поднимая головы, потянулась за ближайшей ручкой, и в этот момент перед её глазами возникла пара ног.

Не просто ног. Пара стройных, идеально точеных ног в дорогих лодочках цвета венге на высоком, тонком каблуке. Они стояли так близко, что почти касались разбросанных карандашей. Елена медленно подняла голову, ведя взглядом по стройным икрам, обтянутым шёлковыми колготками, по короткому, модному платью и остановившись на лице.

Глория смотрела на неё сверху вниз. На её губах играла не улыбка, а сочное, глубокое выражение торжествующего удовлетворения, словно она только что наблюдала за тем, как её предсказание сбывается в реальном времени.

– Осторожней на поворотах, новенькая, – прошипела она сладким, ядовитым голоском. – А то ещё и не до такой роли дойдёшь, до какой мечтаешь. – Она сделала крошечную, театральную паузу, наслаждаясь моментом. – И даже не думай, что роль Джульетты может когда-нибудь достаться тебе. Это просто смешно.

Сказав это, она плавно, с королевским величием обошла Елену, сидящую на полу, высоко задрав подбородок, и толкнула дверь в кабинет мистера Ньютона, скрывшись за ней. Дверь закрылась с тихим, но многозначительным щелчком.

Елена осталась сидеть на холодном полу, чувствуя себя мелкой, растоптанной и нелепой. Она глубоко вдохнула, собрала в ладонь рассыпанную канцелярию, поднялась, отряхнула колени и, плотно прижав учебник к груди, поплелась к своему шкафчику.

И тут её ждал новый сюрприз. Возле её шкафчика, непринуждённо облокотившись на соседний, стоял Юрий. Он уже снял свою кожаную куртку и накинул её на плечо, держа за воротник. Его подведённые глаза смотрели на неё, и на его губах играла странная, не то насмешливая, не то понимающая полуулыбка. Он не ушёл. Он ждал.

– Не ожидал, что задержишься на аудиенции, – произнёс он своим хрипловатым шёпотом. Но он не успел ничего добавить, потому что с другой стороны к Елене подскочила Марфа, хлопнув её по плечу.

– Наконец-то! Я уж думала, тебя Ньютон в свою секту забрал на дополнительные медитации! – воскликнула она, подмигивая. Елена, улыбнувшись в ответ, обернулась, чтобы что-то сказать Юрию.

Его уже не было. На том месте, где он только что стоял, была лишь пустота и слабый запах кожи, быстро растворяющийся в школьном воздухе. Будто он был миражом.

– Странно… – невольно вырвалось у Елены. Она даже оглянулась по сторонам.

– Что странного? – тут же откликнулась Марфа, следуя за её взглядом.

– Да ничего, – отмахнулась Елена, поворачивая комбинацию замка на своём шкафчике. Щёлк. – Просто показалось.

Она открыла железную дверцу, и тут же вопрос Марфы настиг её:

– Так что, Глория продолжает вести себя как королева, которой нахамили? Досаждает?

Елена, засовывая учебник на полку, спросила:

– Ты её знаешь?

– Знаю ли! – глаза Марфы сверкнули. – Мы ходили в одну музыкалку. Пока её отчим не пришёл и не выдернул её оттуда, как сорняк. Больше она там не появлялась. Противная, вездесущая выскочка! У неё в голове одна мысль: быть в центре всего и всегда первой. Без вариантов.

– А почему она тогда не к мистеру Карноветти записалась? – поинтересовалась Елена. – Если она такая музыкальная.

Марфа заговорщицки понизила голос, оглянувшись по сторонам:

– Слухов много. Но самый жирный говорит, что мистер Карноветти сам лично отказался её брать. Сказал, что талант – не повод для террора. Наши-то преподы все молодые, прошлый год только пришли. Карноветти, Свон и Ньютон. Самый юный – твой, ему всего двадцать, парень-вундеркинд сразу после колледжа. Остальным уже за двадцать. Но это не отменяет главного – они все чертовски красивые! – на последних словах Марфа снова подмигнула, и они обменялись понимающими ухмылками.

Они вышли из школы, и городской воздух, пахнущий приближающимся вечером и выпечкой из соседней пекарни, встретил их. В кафе они взяли по шарику ванильного мороженого в вафельных стаканчиках и пошли не спеша, сливаясь с неторопливым ритмом маленького городка.

Их путь лежал мимо того самого мрачноватого, готического собора, чьи шпили всегда будто царапали низкое небо.

– Что это за церковь такая? – спросила Елена, указывая ложкой на тяжёлые дубовые двери.

– Это тебе не просто церквушка! – с гордостью местной жительницы начала Марфа. – Это Кафедральный собор Гранады. Его заложили ещё в XVII веке, чтобы отметить освобождение города. Там внутри, говорят, полотна испанских мастеров, колонны до потолка и алтарь из цельного куска мрамора. А главное, история! В 1492 году наши земли отбили у мавров войска Католических королей. Реконкиста закончилась прямо здесь! И собор – как памятник этой победе. Ну, вроде того. Если я, конечно, в учебнике не всё перепутала, – она смущённо хихикнула.

– Да ты историк! – искренне восхитилась Елена.

– Родилась и выросла тут, всё с детства знаю. Мои предки, наверное, ещё на стройке этого собора камни таскали, – пошутила Марфа. – Родители до сих пор каждое воскресенье на службу ходят.

Они прошли немного молча, наслаждаясь мороженым. Потом Марфа осторожно спросила:

– А вы почему сюда перебрались? Городишко-то маленький, работы особой нет.

– Если честно, мы с мамой просто ткнули пальцем в карту, – призналась Елена с лёгкой улыбкой. – У нас так всегда: мама находит работу – мы переезжаем. Привыкла уже.

– А твой папа? – вопрос вырвался у Марфы нечаянно, и она тут же сморщилась. – Ой, прости, не надо отвечать!

– Ничего, – тихо сказала Елена, глядя на тающий шарик. – Он умер, когда мне было одиннадцать. Они с мамой сильно поругались как раз перед его отъездом… мама до сих пор винит себя. А мне иногда кажется, будто он не уходил. Будто где-то рядом, просто невидимый.

Тишина, опустившаяся между ними, была тёплой и понимающей. Каждая была в своих мыслях. И эту тишину, как ножом, разрезал пронзительный, слащаво-ядовитый голос.

– Ой, смотри-ка, парочка! Две серые мышки-подружки на променаде! Умилительно! – Глория вынырнула из-за угла с двумя своими подружками. Её лицо сияло злорадством.

Елена открыла рот, чтобы парировать, но Марфа была быстрее. Она шагнула вперёд, подняв подбородок.

– Тебе что, Глория, заняться больше нечем? Ходить и гадить всем под ноги? Или тебе напомнить, как в прошлый раз закончился твой «променад» после разговора с мистером Нэреллом?

Имя подействовало как обухом по голове. Вся надменность сползла с лица Глории, сменившись на секунду чистой, животной злобой и… страхом? Она побледнела.

– Рассказывай, шавка! Что хочешь! – выпалила она, но уже без прежней уверенности. И, не дожидаясь ответа, развернулась и почти побежала прочь, увлекая за собой ошеломлённых подружек.

– Вау, – выдохнула Елена. – Я и не знала, что у тебя есть такое секретное оружие. Кто это – мистер Нэрелл?

– Её отчим. Он здесь… очень влиятельный человек. И очень строгий к семейной репутации. Глория его дико боится. Один его взгляд – и она как мышь.

Они уже подходили к знакомому домику с кустами роз, когда Марфа на прощание рассказала ещё одну местную байку – о древнем роде, который якобы держал в окрестных лесах целую колонию прирученных волков.

– Ну, вот и мой новый причал, – Елена указала на дверь.

– Мы почти соседки! Я в том квартале за углом. Ладно, завтра в школе увидимся! Пока! – Марфа махнула рукой и скрылась за поворотом.

Елена вздохнула, повернула ручку и вошла в дом. Тепло и запах свежей выпечки обволокли её. В гостиной, за низким столиком, её мама пила чай в компании незнакомой женщины.

Женщина была длиннолицей и очень худой, словно вырезанной из старого дерева. Её волосы, седые как лунный свет, были собраны в тугой узел. Но больше всего привлекал внимание тонкий, белый шрам, тянувшийся по скуле под левым глазом, будто след от давнего, очень аккуратного удара.

– Наконец-то, солнышко! – лицо матери просияло. Она подтянула Елену к себе на диван. – Знакомься, это наша новая соседка, миссис Болтон. Она живёт прямо напротив и принесла нам на новоселье чудесный вишнёвый пирог собственного приготовления.

– Здравствуйте. Очень приятно. Спасибо за угощение, – вежливо поклонилась Елена.

– Пустяки, милая, – голос у миссис Болтон был суховатым, но не недобрым. – Всегда рада новым лицам. Особенно таким, что способны вдохновлять.

– Вдохновлять? – насторожилась Елена.

– Моего младшенького, – женщина прищурилась, и шрам на её скуле слегка изогнулся. – Я его сто лет не видела за таким занятием. Прибежал со школы, заперся и пишет. Стихи, что ли. Бормочет что-то про новенькую девочку с золотыми волосами и умными глазами. Описал очень… подробно.

– Ой-ой-ой! – мама Елены прикрыла рот рукой, а в её глазах заплясали весёлые огоньки. – Да у нас, выходит, роман завязывается? В первый же день!

– Мама! – застонала Елена, чувствуя, как снова краснеет. – Мы просто соседи по парте. Его зовут Юрий. И всё.

– Ну конечно, просто сосед, – не унималась мать. – У меня тоже когда-то был просто сосед по парте, а теперь вот ты тут.

Миссис Болтон тем временем поднялась, отряхивая крошки с чёрного платья.

– Ну, мне пора, голубчики. Дела ждут. И не забудьте – в воскресенье утром у нас в соборе служба. Наш пастырь, отец Дэвид, – человек редкой души. Переехал к нам несколько лет назад, и с тех пор собор стал… особенным местом. Обязательно загляните. Ну, я побежала!

Когда дверь закрылась за странной соседкой, в комнате повисла пауза. Мама обернулась к Елене, подперев щёку кулаком.

– Ну что, моя девочка, признавайся по-хорошему. Как прошёл первый день? Если по десятибалльной шкале?

– На… на шесть, – выдохнула Елена, глядя в окно. – Не больше.

– Гм. И что же потянуло оценку вниз? Не тот парень? – мамины глаза снова заблестели.

– Да нет же, с парнем всё нормально! – вспыхнула Елена, и тут же поняла, что попалась. – То есть… я хочу сказать…

– Ага, уже и «с парнем всё нормально»! – торжествующе хлопнула мама её по плечу. – Ладно, не мучайся. Пойдём ужинать, я твою любимую пиццу заказала.

За ужином они почти не разговаривали. Лишь изредка Елена ловила на себе задумчивый, тёплый и немного грустный взгляд матери, которая смотрела на неё и тихо улыбалась, будто видя в ней что-то, пока ещё скрытое от самой Елены.

Глава❦4❦

«Испытание»

Неделя перед отбором пролетела как один сплошной, нервный и вдохновляющий день. Елена и Марфа стали неразлучны. Их ритуалом стало посещение того самого кафе после школы, где за кружкой какао или шариком мороженого они делились всем – от сплетен до серьёзных мыслей. Елена даже представила Марфу маме, и та, к её облегчению, одобрила подругу с первого взгляда, найдя в ней ту самую здоровую, земную искру, которой, по её словам, не хватало её дочери. Юрий же после того урока, где они читали дуэтом с учителем, будто испарился. На общих занятиях его не было, и это странное отсутствие оставляло в душе Елены лёгкий, но навязчивый осадок.

И вот наступила суббота – день отбора.

– Елена, ты скоро? Мы опоздаем! – голос Марфы, полный нетерпения, донёсся из прихожей.

– Почти! Я просто не могу выбрать, что надеть! – отозвалась Елена, в отчаянии разглядывая разбросанные по кровати платья.

– Выбери то синее в мелкий цветочек! – Марфа высунулась в дверь, её глаза лукаво блеснули. – Идеально для деревенской Джульетты!

– В Вероне XV века не было ситца в цветочек! – засмеялась Елена, но всё же взяла в руки именно это платье – простое, скромное, но милое.

– И что? Зато в нём есть шарм. Давай, надевай! Покорим этих судей!

Мама Елены согласилась подвезти их. В машине царило напряжённое молчание, которое Надин наконец нарушила, припарковавшись у школы.

– Послушай, солнышко, – она обернулась на пассажирское сиденье и взяла дочь за руку. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. – Я слышала, как ты репетировала. Ты была… потрясающей. И я говорю это не потому, что я твоя мать. Ты вложила в эти слова душу. А сегодня нужно просто выпустить её наружу. – Она потянула Елену к себе в объятия и прошептала ей на ухо, как когда-то, очень давно, делал её отец: – Ты моя маленькая принцесса. Я всегда с тобой.

Эти слова, словно эхо из самого счастливого детства, отозвались в груди горячей волной. На глаза Елены навернулись предательские слёзы.

– Спасибо, мама, – прошептала она, силясь улыбнуться.

Актовый зал школы был переполнен. Воздух гудел от взволнованных голосов участников и их родителей, пахнул пылью со сцены, духами и нервным потом. Все места были заняты, и девушкам пришлось встать у стены у самого входа. Елена чувствовала, как у неё слегка дрожат колени.

На сцену вышла улыбчивая девушка-ведущая и поприветствовала зал:

– Добрый день, дорогие друзья! Сегодня мы определяем, кто из наших талантливых ребят представит наш город на региональном фестивале в Южном Дублине в главных ролях легендарной пьесы! Жюри предстоит непростой выбор. А теперь – встречайте наших судей!

Она начала зачитывать имена. Каждый из членов жюри – почтенные педагоги и деятели искусств из соседних городов -вставали и кланялись под сдержанные аплодисменты. Последним представили мистера Ньютона. Он поднялся со своего стула в первом ряду, и его белоснежные волосы на мгновение оказались в луче софита.

– Я верю, что сегодня мы услышим не просто заученные тексты, а живые сердца, – произнёс он, и его бархатный голос, без микрофона, заполнил собой весь зал. – Удачи каждому. Но помните: пройдут только те, кто не боится обжечься этим шекспировским огнём.

Его янтарный взгляд медленно скользнул по рядам и на секунду остановился на Елене. Он не улыбнулся. Он лишь едва заметно кивнул, как бы говоря: Я жду. Этого было достаточно, чтобы сердце Елены ушло в пятки, а щёки вспыхнули.

Начались прослушивания. Сначала – Ромео. Несколько ребят выступили достойно, но без искры. И вот на сцену вызвали Юрия.

Ведущая огласила его имя: «Юрий Хайзервиль». Имя повисло в воздухе, и наступила секундная, настороженная пауза. Шёпот, гулявший по залу, стих. Все знали этого парня по слухам: выгнанный из лицея, странный, дерзкий.

И тогда он появился. Не из-за кулис, а из тени у самого края сцены, где стояли декорации прошлого спектакля – картонный замок с облупившейся краской. Он вышел не торопясь, словно не на прослушивание, а на осмотр территории. На нём не было его бунтарской кожаной куртки. Он был одет в простой, почти аскетичный чёрный свитер с высоким воротом и тёмные, небрежно закатанные у щиколоток брюки. Эта минималистичная одежда лишь подчеркивала его фактуру: угловатые плечи, резкую линию скул, осанку, в которой читалось не высокомерие, а какая-то внутренняя, сосредоточенная мощь.

Его шаги по деревянному настилу сцены были глухими, тяжёлыми, уверенными. Он не спешил к микрофону. Он подошёл к стойке, обхватил её длинными пальцами и на мгновение замер, оценивая зал. Его взгляд, подведённый чёрным, медленно скользнул по лицам жюри, по рядам зрителей, на секунду задержался на Елене у стены – и прошёл дальше, будто отметив её присутствие, но не придав ему значения. В этом взгляде не было ни вызова, ни просьбы об одобрении. Была полная концентрация, как у хищника перед прыжком или у музыканта перед первой нотой.

Он взял микрофон. Не снял его со стойки, а просто наклонился к нему, оставив его на месте. Это создавало странное ощущение будто он не собирался кричать в него, а намерен был доверить ему шёпот. Он не сделал ни одного лишнего движения. Не переминался с ноги на ногу, не поправил одежду. Он просто вкопался в сцену, став её частью – тёмной, напряжённой, живой.

И начал. Без вступления. Без здравствуйте. Без изменения выражения лица. Первые слова – «Её свет в окне…» – прозвучали тихо, почти интимно, но настолько чётко, что их было слышно в последнем ряду. Голос был не тем хриплым криком, каким он представлялся в классе. Он был низким, бархатисто-грубым, с лёгкой, естественной хрипотцой, в которой чувствовалась не скованность, а глубина, как будто он не спал несколько ночей от любви и тоски.

Он не играл Ромео. Он стал им. Его тело, неподвижное секунду назад, обрело сдержанную пластику. Он не размахивал руками, но каждый жест, легчайший поворот головы в сторону воображаемого балкона, сжатие пальцев в кулак, когда он говорил о «ревнующей луне» был исполнен такой сокрушительной внутренней силы, что казалось, ещё чуть-чуть и картонные декорации рухнут от напора этой энергии.

Когда он произносил: «…убей луну соседством!», его голос взвился на высокой, почти болезненной ноте отчаяния, но тут же сорвался в глухой, горький шёпот. В его глазах, которые теперь все могли видеть крупно, горел настоящий огонь – смесь юношеского максимализма, обречённости и безумной, всепоглощающей нежности. Он смотрел в пустоту над головами зрителей, но все понимали, он видит её. Свою Джульетту. Свою погибель. Своё единственное спасение.