Короткая позиция

Я села на кровать, обняв колени. В шкафу сиротливо висело пустое плечико – там еще утром висел мамин шелковый шарф, который она забыла в спешке, а потом вернулась и сорвала, словно боялась оставить здесь даже частичку себя.

«Мамочка..»– прошептала я в темноту, и мой голос, который недавно был сухим и расчетливым, внезапно дрогнул.

Я вспомнила, как она расчесывала мне волосы по вечерам. Она никогда не считала количество взмахов щеткой, не переводила это время в KPI. Она просто пела что-то в полголоса, и её руки были такими мягкими, в отличие от сухих, костлявых пальцев Элизабет. Еще я вспомнила, как она тайком от папы покупала мне шоколад, и мы съедали его, пряча обертки , как настоящие заговорщики против режима «здорового потребления ресурсов». А как же наши с ней тайные экспедиции в сад. Когда отец уезжал на биржу, мама снимала свои строгие туфли , подхватывала подол платья и бежала со мной босиком по той самой идеальной траве. Мы собирали одуванчики, и она плела мне венки, смеясь так звонко, что казалось даже солнце в этот момент светило ярче.

– Посмотри, Нэнси , – говорила она , поднося к моему носу желтый цветок.

– Это золото, которое нельзя положить в банк. Оно пахнет летом и свободой. Запомни этот запах,милая. Это и есть настоящая жизнь.

Она знала. Она видела, как Марк день за днем, цифра за цифрой вытравливает из меня человечность. Она пыталась спасти меня этими венками и сказками..

Слеза, горячая и предательская , скатилась по щеке. Я ненавидела себя за эту слабость. Папа говорил что это «эмоциональный шум» . Элизабет называла её кровь «слащавой».

– Ты ведь не вернешься, да? Мам? – спросила я пустоту. И еще «прости меня, мам», – подумала я вытирая лицо.

– Нэнси, в кабинет. Живо, – раздался из динамика интеркома сухой голос отца.

Я вытерла слезы и спустилась в кабинет к отцу. Марк сидел в своем кресле, подсвеченный снизу холодным неоновым сиянием трех огромных мониторов.

– Подойди ближе, – он поманил меня пальцем. Его голос был странно мягким, почти довольным. – Ты сегодня показала феноменальный уровень стрессоустойчивости, Нэнси. Твое поведение в момент ухода матери..это было безупречно. Ты не поддалась эмоциям. Ты выбрала силу. Меня. Я горжусь тобой.

Он положил руку мне на плечо. Она была тяжелой и холодной, как надгробная плита.

– Но ты должна понимать : правила изменились. С этого момента игрушек больше не будет. Куклы, платья, рисование, бесполезные хобби – всё это закончено. Мы начинаем твое обучение. Ты станешь моим продолжением.

Он развернул один из мониторов ко мне. На нем бешено скакали ломаные линии – красные, зеленые, синие. Для восьмилетнего ребенка это выглядело как кардиограмма умирающего великана, но я смотрела на них, затаив дыхание.

– Видишь это? – он указал на резкий обрыв графика вниз. – Это падение. Большинство людей в этот момент впадают в панику. Они теряют всё. Они – мясо для рынка.

Я всмотрелась в багровую пропасть на экране и вдруг почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Я вспомнила лицо мамы, её крики о боли и безразличии. Она тоже была этим графиком. Она падала. А папа.. папа на этом «зарабатывал».

– Постой, пап, – я подняла голову, и мой голос прозвучал так чисто и остро, что Марк на секунду замер. – А тебе… тебе совсем не грустно, что мама ушла? Тебе не больно, что в доме теперь пусто?

Марк медленно повернул голову ко мне. Его глаза за стеклами очков оставались пустыми, в них не было ни тени сочувствия, только бесконечные колонки цифр, отражавшиеся в зрачках.

– Грустно? – он едва заметно пожал плечами, и этот жест был страшнее любого крика. – Нэнси, твоя мать была просто ошибкой в моих расчетах. Она была красивой вещью, безусловно, но со временем эта вещь начала требовать слишком много внимания и приносить слишком много шума. Ты же не плачешь по сломанному тостеру, когда выбрасываешь его на помойку?

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось от ледяного ужаса. Он не ненавидел её. Ненавидеть – значит чувствовать. Он её просто вычеркнул. Она была для него не человеком, а испорченным товаром, который он наконец-то сдал обратно в магазин.

– Но она же любила тебя, папа…

– Любовь, – это сказка для тех, кто не научился считать, – отрезал он, и его пальцы больно впились в мое плечо. – Она ушла, забрала золото и машину. Она думает что она победила, но она просто освободила место. Теперь здесь только ты и я. Давай продолжим твое обучение.

– Пап, – я подняла на него глаза, и в них отразился холодный свет терминала. – А что такое короткая позиция? Расскажи мне про неё. Пожалуйста.

Марк замер. Его брови взлетели вверх, а на губах заиграла пугающая, почти восторженная улыбка. Он посмотрел на меня так, будто я предсказала обвал индекса Доу- Джонса.

– Ты спросила про «шорт».. в первый же день обучения? – он тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал как хруст костей. – О, Нэнси. – Это венец трейдинга. Это искусство зарабатывать на катастрофе.

Он притянул меня ближе к экрану.

– Короткая позиция – это когда ты продаешь то, чего у тебя нет, надеясь что оно подешевеет. Когда все надеются на рост, ты ставишь на крах. Мир кричит «покупай!» , ты шепчешь «продай». Ты зарабатываешь на чужом крахе, на чужих ошибках, на чужой слабости. Это позиция бога , который знает, что все кончено.

Я смотрела на красную линию, летящую в бездну:

– Значит, – прошептала я, и мои глаза сверкнули недобрым, почти безумным блеском, – короткая позиция – это когда ты любишь чью-то погибель? Когда ты ждешь, что кто- то станет никем, чтобы забрать его долю?

Марк кивнул, завороженный моим тоном.

– Я хочу учиться, папа, – сказала я вслух, и на моих губах заиграла улыбка, от которой даже Марку стало не по себе. – Давай обвалим этот мир. Вместе.

Мои мысли неслись вперед, обгоняя котировки на экране.

« Ты думаешь, ты учишь меня выигрывать, папа»,– ехидно шептало мое нутро. – « Но ты просто сдаешь мне инструменты против себя самого». Я обнулю тебя также легко, как и ты обнулил мою маму. И когда- нибудь я встречу своего Марка.. Обязательно.

Слепая зона

Первый год после побега матери Марк еще пытался играть роль наставника. Он сурово диктовал мне правила рынка, проверял мои конспекты и заставлял меня учить котировки вместо сказок. Но месяц за месяцем его интерес угасал. Я видела, как я превращаюсь для него в то , что требует еды и одежды, но не приносит мгновенной прибыли. Ко второму году он перестал выходить к завтраку. К третьему – забыл, в каком классе я учусь. К четвертому он перестал называть меня по имени, бросая короткое «эй» или просто указывая пальцем на счета за школу, которые я должна была оплачивать из его онлайн- банка.

Я всё это время жила в одном доме с призраком. Он сидел в своем кабинете сутки напролет, заросший щетиной, с красными от лопнувших сосудов глазами, и его единственной любовью были цифры. Я могла стоять в дверях часами, глядя на его сгорбленную спину, но он даже не оборачивался. Его внимание становилось всё скуднее и скуднее..

Вот прошел пятый год. Мне уже тринадцать, и я больше не была той испуганной девчонкой с бантами на голове. Спустя столько времени я наконец поняла: чтобы папа увидел меня, он должен ослепнуть – и я решилась.

Всё дело было в его очках. Тяжелая оправа, линзы с огромным плюсом – без них его мир превращался в размытое акварельное пятно. Очки были связью с его миром и его единственным инструментом контроля.

В первый раз я спрятала их «случайно». Я просто хотела, чтобы он перестал хоть на пять минут смотреть в свои котировки и помог достать мне книжки с самой высокой полки. Я нашла их на кухонном столе, пока он относил себе пятую чашку кофе за день в кабинет, и просто спрятала их за цветочный горшок на кухне.

Через тридцать секунд я услышала звук, который заставил мое сердце забиться быстрее. Впервые это был не щелчок клавиш. Это было шарканье. Папа ходил по комнате, ощупывая стол руками, как слепой котенок.

– Нэнси? – позвал он. Его голос был странным: в нем не было уверенности директора фонда. В нем был страх. – Нэнси, ты не видела мои очки?

Я вошла в кабинет. Он ползал на четвереньках по ковру, шаря руками под столом. Его лицо, всегда надменное и ледяное, теперь было перекошено от ужаса и беспомощности. Без очков его глаза казались маленькими и беззащитными.

– Папочка, что случилось? – спросила я своим невинным голосом и опустилась рядом с ним на пол.

Он тут же вцепился в мои плечи. Его пальцы дрожали.

– Доченька…Нэнси…помоги мне. Помоги мне, ангел мой. Я люблю тебя, принцесса…Только на тебя вся надежда.

Мне это нравилось. Я упивалась его суррогатной любовью, купленной ценой его унижения. «любишь?– думала я. – Нет, ты любишь скорую возможность видеть свои таблицы. Но сейчас ты мой»

Он не видел черт моего лица, он видел только мой силуэт. И в этой его слепоте я вдруг почувствовала себя…огромной. Значимой. Спустя столько лет.

– Давай я помогу тебе,– сказала я мягко.

Я водила его за руку по дому десять минут. Это были самые счастливые десять минут моего детства. Его ладонь, обычно такая занятая и сухая, крепко сжимала мою маленькую ручку. Он зависел от меня. Каждый его шаг, каждый поворот головы теперь принадлежал мне. Я была его глазами, его навигатором.

– Вот они, папа, – я «нашла» их на полу под горшком… наверное ты уронил их когда наливал себе кофе.

– Ох.. – он надел их, и магия исчезла. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне, но через секунду снова соскользнул на экран часов. – Спасибо,милая. – Ты очень внимательная. Иди найди себе занятие. Он вернулся в свою цифровую тюрьму.

И я тогда подумала: одного раза мне недостаточно.

Я начала прятать его очки регулярно. В корзину с бельем, в карман своего платья, и даже в холодильник. Каждый раз я увеличивала время «слепоты». Я смотрела как папа злится , как он начинает сомневаться в собственной памяти, как он в отчаянии садится на диван и закрывает лицо руками.

Моя мама звонила по субботам и умоляла: «Приезжай ко мне, Нэнси. Твой отец заразит тебя своим одиночеством». Но.. я знала ответ. Я не была злой девочкой. Я была хирургом, который делает больно, чтобы спасти пациента.

Пока папа видел графики, он был мертв для меня. Но когда он терял очки, он становился живым. Он становился моим отцом. Он спрашивал как прошел мой день, пока мы вместе искали оправу по всем углам. Он слушал мои рассказы , потому что ему нечего было делать больше.

Я создавала его беспомощность, чтобы потом «милостиво» его спасти. В его слабости была моя ценность.

Однажды он сидел в сумерках так и не найдя очки, которые я приклеила скотчем к нижней части его же рабочего стула.

– Нэнси,– прошептал он,глядя в пустоту окна. – Мне кажется я схожу с ума. Я не помню, куда кладу вещи. Я чувствую,как мир ускользает от меня.

С каждым разом его уверенность в собственной вменяемости таяла.

Марк, измученный неделями моих «оптических атак» , окончательно потерял хватку. Его внимательность – его главный инструмент— превратилась в решето. Он стал дерганым, неуверенным. Он постоянно перепроверял цифры, и всё равно видел их неправильно. Один неверный щелчок, одна ошибка в запятой – и система издала короткий, похожий на предсмертный хрип звук. MARGIN CALL. На его экране мигала эта надпись. Это означало, что у него больше нет денег даже на то, чтобы продолжать игру. Он был гол.

– Нет…этого не может быть…– прошептал он, сползая на пол.

Я подошла к нему, мягко ступая по паркету. В моих глазах не было ни капли той стали, которой он меня учил. Я надела на лицо маску нежной, испуганной дочери.

– Папочка? Что случилось? – я присела к нему и прижала его голову к своему плечу. —Тебе плохо? Ты снова ничего не видишь?

– Я банкрот, Нэнси…– он зарыдал, вцепившись в мои руки. – Я обнулил всё. Я поставил на кон счета, твоё будущее.. Я – ничто.

– Ну что ты, папа, – я гладила его по волосам, а на моих губах застыла улыбка, которую он не мог видеть. – Ты просто.. запутался. Мы что-нибудь придумаем. Главное что мы вместе, правда?

Я шептала ему слова утешения, чувствуя, как он дрожит. В этот момент я была его единственным спасением, его «безопасной гаванью». Мне было упоительно видеть его таким – раздавленным и зависящим от моей притворной жалости.

Отец больше не выходил на газон к мистеру Коллинзу ; он прятался в кабинете, задернув шторы, словно солнечный свет мог обнаружить его отрицательную доходность.

Марк не спал три дня . Он бродил по коридорам в одном левом ботинке, сжимая в руке выключенный пульт от телевизора, и диктовал в пустоту приказы невидимым брокерам. Его речь превратилась в салат из терминов, которые он выплевывал с яростью утопающего. Он вел себя странно. Посреди нашего разговора на кухне он мог начать пересчитывать серебрянные ложки, бормоча о «ликвидности столовых приборов», или заставлял меня выключать свет во всем доме, чтобы «минимизировать операционные издержки на поддержание видимости жизни».

Через некоторое время к дому подкатили два грузовика. Дверь распахнулась без стука. В холл вошел Блэр – некогда лучший партнер отца, теперь превратившийся в главного ликвидатора его жизни. За ним следовали люди в серых комбинезонах.

– Марк! – голос Блэра гремел, отражаясь от пустых стен. – Время вышло. Твой лимит доверия исчерпан. Мы здесь, чтобы забрать обеспечение.

Отец попытался подняться, но ноги его не слушались. Он так и остался сидеть на полу, щурясь в сторону Блэра.

– Блэр…послушай… это техническая ошибка..– промямлил он.

– Ошибка это ты, Голд, – Блэр брезгливо кивнул своим людям. – Начинайте. Выносите всё. Сервера из подвала, сейфы из кабинета. И мебель. Диваны, стол из махагони. Каждая щепка пойдет в счет твоего долга. Ты спекся, Голд.

Я стояла рядом с отцом, продолжая играть роль преданной дочери. Я прикрывала рот ладонью, изображая ужас. Делала вид что плачу, прижимая платок к лицу. Но сквозь ткань я наблюдала пока грузчики с грохотом вытаскивали его любимое кожаное кресло и отключали мониторы, которые были его глазами и душой.

– Не трогайте сервера! – закричал Марк, пытаясь ползти к ним. – Там вся моя жизнь! Там мои алгоритмы!

– Твои алгоритмы стоят меньше, чем электричество, которое они жрут,– отрезал Блэр. – Ты больше не в игре, Марк.

– Папочка, как же так? – шептала я ему на ухо, пока он сидел на голом полу, обхватив голову руками.

Они «раздели» дом за сорок минут.

Когда сейф с грохотом выкатили из кабинета, оставив на паркете глубокие царапины, Марк просто затих. Он сидел посреди пустой, гулкой комнаты, лишенный своих игрушек, своих цифр и своего статуса.

Блэр на мгновение остановился у двери, взглянув на меня.

– Удачи тебе, Нэнси. С таким отцом она тебе понадобится. Я сообщу в ближайшее время о произошедшем твоей матери. Он взглянул на Марка, усмехнувшись, поправляя манжеты. – Думаю Элен будет любопытно узнать, что ее бывший «гений» теперь банкрот и живет на руинах собственного эго.

Тяжелая входная захлопнулась с глухим,окончательным стуком.

В доме воцарилась тишина. Марк замер. Он медленно поднял голову, щурясь в пустоту коридора, где только что стоял Блэр.

—Нэнси, он сказал об Элен? – голос отца был похож на шелест сухой листвы. – моей Элен?

Он начал ползти по полу, нащупывая руками пустоту, там где раньше стояла мебель. Его пальцы царапали паркет.

– Нэнси! Нэнси, ты слышала? Он позвонит ей! – в его голосе прорезалась безумная, пугающая надежда. – Она узнает… она приедет ко мне,правда? Она вернется.. скажи мне, что она вернется!

Я подошла к нему и мягко опустила его очки на пол рядом с его дрожащей рукой.

– Она не вернется,папа. Ты сам научил её, что с банкротами дела не ведут.

Марк нацепил очки. Его взгляд сосредоточился на мне, и в нем был такой невыносимый ужас, что я едва не засмеялась.

– Но он назвал её имя.. – прошептал он, и по его щеке скатилась одинокая, мутная слеза. – Моя Элен. Я бы всё отдал чтобы она вошла в эту дверь.

Я отошла к окну, глядя на заросший газон.

– Слишком поздно, папа.. слишком поздно.

Марк всё еще сидел на полу прижимая ладони к лицу, когда телефон на стене – единственное, что ликвидаторы посчитали слишком дешевым, чтобы снимать— разразился хриплым звоном. Я подняла трубку.

– Слушаю, – мой голос был ровным и холодным.

– Дай трубку этому ничтожеству, – голос бабушки Элизабет сочился ядом даже через километры проводов.

Я поднесла телефон к лицу отца. Он вздрогнул, услышав её дыхание.

– Ну что, Марк?– Элизабет рассмеялась. – Доигрался в вершителя судеб? Твой «гениальный план» обрушился пшиком. Я всегда знала что ты не великий аналитик, – ты обычная бездарность с раздутым самомнением! Ты профукал семейный фонд, ты позволил этой… Элен тебя обобрать, а теперь сидишь на голом паркете как побитая шавка.

– Мама…– пролепетал Марк, и слезы снова потекли по его щекам.– Я… я просто допустил ошибку в расчетах… рынок был волатилен…

– Заткнись! – рявкнула она. – Рынок всегда волатилен, но только бездарные дилетанты вроде тебя теряют всё за один щелчок. – Ты позор нашей фамилии. Ты не хищник, ты – корм. Слышишь? Завтра твое имя будет синонимом банкротства. Я уже отдала приказ юристам: ты официально вычеркнут из семейных реестров. У тебя больше нет матери. Нет прошлого. Есть твоя нищета.

Она бросила трубку. Прозвучали короткие гудки в тишине комнаты. Марк закрыл глаза.

– Она права…– прошептал он, и его голос сломался. Я не великий… я просто… никто. Она назвала её имя? Элен?

Он начал раскачиваться обхватив голову руками. В его взгляде больше не было ни капли того холодного блеска, который я видела всё детство. Он был пуст.

Проходили дни, один за другим, Марк изменился. И это было самым страшным. Его ледяная броня из терминов треснула, и из-под неё вылез маленький, растерянный и очень жалкий человек.

– Нэнси, – позвал он меня однажды вечером. Он сидел в гостиной где из мебели остались только старый диван и маленький столик на котором стояла пыльная лампа. – Нэнси, ты не видела? Я не могу.. не могу найти свои записи. Помоги.

В его голосе не было металла. Он больше не говорил «дефицит внимания» или «операционный сбой». Он говорил как обычный человек, который потерял опору. Он выглядел как полный неудачник – помятый, в старом свитере с катышками, с трясущимися руками.

– Посмотри на полке,– холодно ответила я, проходя мимо.

– Я смотрел, Нэнси, я… кажется всё испортил. Я… просто хотел чтобы у нас всё было, я строил фундамент. Я думал я всё просчитаю… Элен… если бы она только была рядом…

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая собачья, рабская мольба о прощении, что мне захотелось отвернуться. Если бы мама видела его таким – беззащитным, бормочущим простые слова, – она бы, наверное, рыдала от жалости. Она бы обняла его. Она бы сказала что всё наладится. Ведь она так долго ждала от него этой человечности, этой слабости. Но мама ушла когда он был «машиной», а я осталась, чтобы увидеть как эта машина превращается в груду металлолома.

Мне не было его жалко. Меня тошнило. Я видела в его слабости не доброту, а поражение. Он предал маму ради цифр, а теперь, когда они предали его, он вдруг решил вспомнить о нас?

– Ты опоздал с этим образом, папа,– бросила я.

Он сел на край дивана и его плечи мелко дрожали. Великий Марк Голд, который высчитывал вероятность счастья, теперь не мог вычислить как ему прожить следующий час. Он стал никем. Полным неудачником, который не мог найти собственные очки и другие вещи без помощи дочери, которую он годами игнорировал.

В этот момент зазвонил телефон. Это была мама.

Я держала трубку у уха, слушая шум прибоя и далекий, пронзительный голос матери, звавший меня в другую, новую жизнь.

– Нэнси, – её голос был непривычно твердым, – я знаю что у вас происходит. Мне сказали про счета. Хватит. Ты не должна тонуть в этой яме. Домик у моря готов, я купила тебе лучшие краски, будешь ходить в художественную школу. Приезжай ко мне.

Я посмотрела на отца. Он поднял голову, услышав голос матери в трубке. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать, я видела что он хотел крикнуть о том,чтобы она вернулась к нему… но так и не решился.

– Хорошо, мам, – сказала я, глядя отцу прямо в глаза. – Я приеду. Я соберу вещи сегодня же.

Отец ничего не сказал. Он только медленно опустил голову и начал тереть переносицу— там, где всегда сидели его очки. Он выглядел таким маленьким в этой пустой, темной комнате, что на мгновение мне показалось, будто я вижу не взрослого мужчину, а ребенка, которого бросили в лесу

Но я знала: этот ребенок сам построил этот лес.

Я ушла в свою комнату собирать чемодан. В моей сумке уже лежала его любимая золотая ручка, та самая. Он даже не заметил, что я её забрала. Ему больше нечего было ей писать.

Переезд к матери не был похож на побег. Это была эвакуация из зоны радиационного поражения.

Я помню тот день по минутам : запах пыли в пустом доме, эхо моих шагов в коридоре , где больше не висели графики, и тишину, которая больше не давила на уши.

Отец стоял на пороге,когда такси уже ждало у ворот. Он выглядел… по- человечески. Это и было самым отвратительным. На нем была старая фланелевая рубашка с оторванной пуговицей, которую он пытался прикрыть рукой.

– Нэнси,ты… возьми это,– он протянул мне сложенную вчетверо купюру в двадцать долларов. – На обед в дороге. Это всё, что у меня осталось в наличности.

Я посмотрела на эти двадцать долларов. Когда-то он оперировал миллионами, а теперь дрожал над жалкой бумажкой. Он стал тем самым , о котором мечтала моя мама: уязвимым, нуждающимся в тепле, способным просто стоять и смотреть на дочь, не сверяясь с котировками нефти. Он стал мужчиной, который мог бы её обнять и попросить остаться. Но он опоздал. Мама любила того, кто был сильным. А я… я презирала того кто был слабым.

Изумрудный берег

В тот же вечер, когда Нэнси уселась в такси и отец протягивал ей купюру – в тот момент он не с