Иветта: ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ

Его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Обычные девушки были как открытые книги – предсказуемые, скучные. Она же была запертым сейфом с хитрым замком. И он, Кассиус Вантор, не терпел запертых дверей.

Он повернулся от окна и подошел к своему рабочему столу. На нем лежали доклады, контракты, планы поглощений конкурентов. Но сегодня цифры и слова не складывались в смысл. Его разум был занят другим.

Он должен был вернуться. Он должен был снова увидеть ее. И на этот раз он пойдет дальше. Он найдет новые способы добраться до нее. Он заглянет в самую глубину ее души и вытащит оттуда все, что она так тщательно прятала.

Одержимость, холодная и цепкая, как плющ, обвила его сердце. Иветта Ренвин перестала быть просто проституткой из борделя. Она стала его навязчивой идеей. Его главным проектом. И он не успокоится, пока не доведет его до конца. Пока от ее стойкости не останется лишь горстка пепла.

Глава 5. Избранница

Не прошло и трех дней. «Забытый Шёпот» едва успел погрузиться в свой унылый, привычный ритм, когда знакомый страх снова повис в воздухе. Иветта мыла полы в дальнем коридоре, когда у входа послышался сдержанный, но отчетливый переполох. Сердце ее упало и замерло, прежде чем разум успел оформить мысль. Она знала.

Голос Грика, снова тот подобострастный визг, пробился сквозь стены:

– Господин Вантор! Какая честь! Мы не ожидали… сию минуту, все будет готово!

Иветта застыла на коленях, тряпка в ее руке перестала двигаться. Он вернулся. Так скоро. Это было неестественно, неправильно. Клиенты, даже постоянные, появлялись раз в неделю, а то и реже. Такой короткий промежуток говорил об одержимости. О болезни.

Грик, запыхавшийся, влетел в коридор, его глаза выхватили Иветту в полумраке.

– Ты! – он шипел, хватая ее за руку и грубо поднимая на ноги. – Быстро в свою комнату! Приведи себя в порядок! Он снова просит тебя! Только тебя!

Он не просто «просил». Он требовал. Это читалось в истеричных глазах Грика. Власть Кассиуса была настолько абсолютной, что даже намек на его желание заставлял всех прыгать, как марионеток.

Иветта позволила оттащить себя в каморку. Руки ее дрожали, но внутри росла ледяная глыба. Она видела, как другие девушки смотрели на нее из своих дверей – не с завистью, а с благоговейным ужасом. Она стала избранницей. Избранницей дьявола. Это было клеймо, хуже любого клейма рабыни.

Она не стала ничего менять. Не надела другое платье, не поправила волосы. Она лишь снова надела свое серое, будничное платье и вышла в зал.

Кассиус стоял там же, где и в прошлый раз. Он был одет в темное, его лицо было невозмутимым, но в глазах горел тот же холодный, сфокусированный интерес. Он наблюдал, как она выходит, и его взгляд скользнул по ее лицу, выискивая следы их последней встречи – физические и душевные.

– Господин Арбитр, – залебезил Грик. – Иветта к вашим услугам. Как и всегда, любая…

– Я знаю, кого я хочу, – Кассиус перебил его, не отводя взгляда от Иветты. – Красная комната свободна?

– Да, конечно! Сию минуту!

Кассиус кивнул и, не дожидаясь, пошел по коридору. Он знал дорогу. Иветта последовала за ним, чувствуя, как ее ноги стали ватными. На этот раз страх был иным. Не страх перед неизвестной болью, а страх перед известной. Она знала, чего ожидать. И он знал, что она знает.

Дверь закрылась. Он повернулся к ней. На этот раз он не приказывал ей раздеться. Он просто подошел и сам начал расстегивать пуговицы ее платья. Его движения были медленными, почти ритуальными. Ткань соскользнула с ее плеч, упала на пол. Он отступил на шаг, изучая ее тело. Синяк на запястье пожелтел, но все еще был ярок. На бедре проступал другой, фиолетовый отпечаток его пальцев.

– Ты помнишь, – констатировал он. Не вопрос, а утверждение.

Иветта молчала, уставившись в точку на его груди. Она начала уходить. Глубже, чем в прошлый раз. Она строила стены выше и толще. Она представляла себя камнем на дне глубокого, холодного океана. Никакой боли не должно было до нее достать.

Но Кассиус был готов. Он не стал сразу причинять ей физическую боль. Он подошел вплотную, его тело почти касалось ее, но не касалось. Он дышал ей в лицо, заставляя ее чувствовать его тепло, его запах – дорогого мыла, кожи и чего-то металлического, холодного.

– Смотри на меня, Иветта, – сказал он тихо.

Она не реагировала. Она была в своем океане.

Тогда его рука поднялась и коснулась ее щеки. Касание было почти нежным. Пальцы скользнули по ее скуле, по линии челюсти. Это было так неожиданно, так чуждо его природе, что ее внутренний щит на мгновение дрогнул от удивления. И в этот миг его пальцы резко впились в ее кожу, сжимая челюсть с такой силой, что ей показалось, кости вот-вот треснут.

Ее взгляд рефлекторно рванулся к его лицу. В его глазах она увидела не гнев, а торжество. Он поймал ее. Он доказал, что может до нее дотянуться, даже через ее отрешенность.

– Вот ты где, – прошептал он.

Он повел ее к кровати. На этот раз его методы были иными. Он использовал не только силу, но и психологию. Он завязывал ей глаза, лишая ее одного из чувств, обостряя другие. Он говорил ей тихим, монотонным голосом, описывая, что он будет делать, детально, безжалостно, прежде чем сделать это. Он создавал ожидание, страх перед неизвестным, которое было хуже самой боли.

Он находил новые, изощренные способы причинять страдания, не оставляя серьезных следов. Он использовал давление на определенные нервные узлы, вызывая волны мучительной, пронизывающей боли, которая, однако, быстро проходила, не оставляя синяков. Он экспериментировал с температурой, прикладывая то лед, то теплый воск, следя за реакцией ее кожи, за мурашками, за непроизвольными вздрагиваниями.

И все это время он требовал одного:

– Кричи. Проси. Скажи, чтобы я остановился.

Но Иветта молчала. Слезы текли по ее лицу из-под повязки, ее тело извивалось и сковывалось судорогами, ее губы были искусаны в кровь, но она не издавала ни звука. Ее молчание стало ее оружием, ее последним бастионом. И он, видя это, разжигался еще сильнее. Ее стойкость была вызовом, который он не мог проигнорировать.

Когда он закончил, он отступил, смотря на ее изможденное, залитое слезами лицо. Он не выглядел удовлетворенным. Он выглядел заинтригованным. Как ученый, столкнувшийся с аномалией, которая не поддается его теориям.

– Ты интересна, – сказал он, одеваясь. – Гораздо интереснее, чем я предполагал.

Он подошел к двери, затем обернулся.

– Я вернусь. Скоро.

И вышел.

Иветта лежала, содрогаясь. Физическая боль была ничто по сравнению с леденящим ужасом от его последних слов. «Я вернусь. Скоро». Это был не просто уход. Это было обещание. Это был приговор.

Она поняла, что стала объектом его нездорового, сфокусированного внимания. Он не просто приходил для утех. Он вел с ней войну. Войну на уничтожение. И отступать он не собирался.

Она медленно поднялась с кровати, ее тело кричало от протеста. Она посмотрела на дверь, за которой скрылся ее мучитель, и впервые за долгие годы почувствовала не просто страх, а полную, тотальную безысходность. Она попала в капкан. И единственный способ выбраться из него, как она понимала, вел через ее собственную смерть. Физическую или духовную.

Глава 6. Трофей

Иветта пряталась в темной нише под лестницей, ведущей на второй этаж. Это было ее тайное место, где можно было перевести дух, когда становилось невмоготу. Сегодня она забилась сюда, едва заслышав у входа знакомый, леденящий душу голос. Кассиус пришел снова. В четвертый раз за две недели.

Она прижалась лбом к прохладной каменной стене, стараясь дышать беззвучно. Она не хотела идти. Она молилась, чтобы он выбрал кого-то другого, хотя знала – это бесполезно. Он приходил только за ней.

И вот, сквозь гул крови в ушах, она уловила обрывки разговора из кабинета Грика. Дверь была приоткрыта. Она не видела их, но каждый звук был ясен, как удар колокола.

– …неудобно, господин Арбитр, – голос Грика визжал от подобострастия. – Она одна из самых… востребованных…

– Я не спрашиваю твоего мнения, – голос Кассиуса был спокоен и негромок, но перебил Грика, как лезвие. – Я сообщаю тебе свое решение.

Иветта замерла, сердце заколотилось в груди. Решение? Какое решение?

– Но, господин… содержание, обучение… она приносит стабильный доход… – Грик явно потел, Иветта представляла, как он вытирает лоб рукавом.

Последовала пауза, такая тяжелая, что ее можно было потрогать.

– Твой «стабильный доход» исчезнет вместе с твоим заведением, если я захочу, – произнес Кассиус с ледяной вежливостью. – Ты дышишь, потому что Синдикат Вантор пока не решил, что твое дыхание ему мешает. Я предлагаю тебе не испытывать наше терпение.

Внутри у Иветты все оборвалось. Они говорили о ней. О ее «покупке».

– Понимаю, господин… конечно… – Грик залепетал, его голос срывался от страха. – Просто… учитывая ее уникальность… может быть, компенсация…

– Компенсация, – Кассиус произнес это слово с легкой насмешкой. – Ты получишь сумму, которая позволит тебе купить трех новых девочек. И возможность продолжать свою жалкую деятельность. Это не торг, Грик. Ты либо соглашаешься, либо твой бордель к утру станет грудой обугленных балок, а твой труп сбросят в шахтный ствол. Выбор за тобой.

Последовало долгое, тягостное молчание. Иветта слышала, как Грик тяжело дышит, словно рыба, выброшенная на берег.

– Я… я согласен, господин Арбитр, – наконец проскрипел он, и в его голосе слышалось не столько сожаление, сколько облегчение, что сохранил собственную шкуру.

– Умный выбор, – в голосе Кассиуса не прозвучало ни капли удовлетворения. Это была просто констатация. – Ее вещи?

– У нее… у нее нет вещей, господин.

– Как и следовало ожидать. Она выйдет так, как есть. Через пять минут. Будь готов.

Иветта услышала шаги. Кассиус выходил из кабинета. Она вжалась в стену, стараясь стать невидимкой. Он прошел мимо, не заметив ее, его темный плащ мелькнул в полумраке. Она сидела, не в силах пошевелиться, осмысливая услышанное.

Ее продали. Окончательно и бесповоротно. Грик, ее хозяин на протяжении девяти лет, избавился от нее, как от надоевшей вещи, едва лишь ему пригрозили. А новый хозяин… новый хозяин купил ее, как покупают редкий, капризный инструмент для своих опытов.

Через несколько минут Грик, бледный и все еще дрожащий, нашел ее.

– Ну, вот и твой звездный час, девочка, – его голос пытался казаться бодрым, но выходило только фальшиво. – Господин Вантор оказывает тебе великую честь. Ты уезжаешь с ним. Собирайся.

– У меня нечего собирать, – тихо сказала Иветта, поднимаясь. Ее ноги были ватными.

Он проводил ее к выходу. Девушки столпились в коридоре, глядя на нее с застывшими на лицах смесями зависти, жалости и страха. Для них она уходила в другой, непостижимый мир. Только Иветта понимала – она просто меняет одну клетку на другую. И новая клетка будет куда страшнее.

На улице, у обочины, стоял закрытый черный экипаж без опознавательных знаков. Лошади, могучие и ухоженные, нетерпеливо перебирали копытами. Кассиус уже сидел внутри. Кучер, суровый мужчина в форме слуг Синдиката, молча открыл дверцу.

Грик бессмысленно суетился рядом.

– Слушайся господина, девочка, и… и все будет хорошо.

Иветта не взглянула на него. Она остановилась перед экипажем, глядя на темный проем двери. Оттуда пахло холодной кожей и дорогим табаком. Это был портал в ее новую жизнь. В жизнь, где не будет даже призрачной свободы борделя, где не будет других девушек, Грика, смены клиентов. Будет только он. Только Кассиус Вантор и его неумолимая, всепоглощающая воля.

Она сделала шаг внутрь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, отсекая ее от старой жизни. Экипаж тронулся с места, плавно покачиваясь.

Она сидела на сиденье напротив Кассиуса, не смея поднять на него глаза. Он молчал, рассматривая ее, как рассматривают новое приобретение.

Иветта смотрела в затемненное окно, на проплывающие мимо тусклые огни Карстании. Она не знала, что ждет ее впереди. Но она знала одно: из одного ада она попала в другой. И этот новый ад был создан для нее одним-единственным человеком. И бежать из него будет невозможно.

Глава 7. Золотая клетка

Экипаж остановился, и дверца открылась. Прежде чем Иветта успела что-либо разглядеть, ее обдало порывом ледяного ветра, гулявшего на такой высоте. Он пробирался до костей, резкий и незнакомый после спертой атмосферы нижних колец города.

Кассиус вышел первым и, не оглядываясь, двинулся к массивным бронзовым дверям, ведущим в здание, которое вздымалось в небо черной, отполированной до зеркального блеска громадой. Это была Башня Вантор. Сердце Синдиката.

Иветта последовала за ним, ее тонкие башмаки скользили по идеально гладкому полу вестибюля. Здесь пахло холодным камнем, металлом и чем-то стерильным, почти больничным. Ни души. Ни звука, кроме эха их шагов. Лифт, обшитый темным деревом, умчал их наверх с такой скоростью, что у нее заложило уши.

Когда двери лифта бесшумно раздвинулись, Иветта замерла на пороге.

Пентхаус.

Это было пространство, которое казалось бесконечным. Целый этаж, превращенный в одну огромную комнату. Стеклянные стены от пола до потолка открывали панораму всего города, лежащего внизу, как растекшаяся лужа из неона и теней. Тусклые огни домов, багровые отсветы заводских труб, извилистые реки освещенных улиц – все это было у ее ног. Она никогда не видела Карстанию с такой высоты. Она была ее центром, ее точкой отсчета. И от этого ей стало невыносимо одиноко.

Внутри царила пустынная, пугающая роскошь. Все было выдержано в оттенках серого, черного и холодного металла. Гладкие поверхности, глянцевый пол, отражавший тусклый свет, несколько лаконичных диванов из черной кожи. Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живет человек. Это была не квартира, а архитектурный манифес, демонстрация абсолютной власти и абсолютного контроля. Здесь не было места ни для чего лишнего, ни для чего живого.

Кассиус сбросил плащ на один из диванов.

– Добро пожаловать домой, – произнес он, и в его голосе не прозвучало ни капли радушия. Это была констатация факта.

Он прошел через гостиную, и Иветта, как привязанная, последовала за ним. Ее тело напряглось, когда они приблизились к одной из глухих стен, в которой была встроена единственная дверь. Он открыл ее.

– Твоя комната.

Иветта заглянула внутрь и почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

Комната была абсолютно пустой. Не было кровати, нет тумбочки, никакой мебели вообще. Голые, выкрашенные в серый цвет стены, такой же глянцевый пол, как и везде, и встроенный в стену небольшой душ с туалетом за матовой стеклянной перегородкой. Ни окон. Ни единой щели, через которую можно было бы увидеть внешний мир. Единственный источник света – холодная светодиодная лента на потолке.

Это была не комната. Это была камера. Камера в самой роскошной тюрьме мира.

– Здесь ты будешь спать, – голос Кассиуса звучал позади нее, безразличный, как голос экскурсовода. – Правила просты. Ты не носишь одежду в этих стенах. Твое тело не должно ничего скрывать. Ты не покидаешь эту комнату без моего разрешения. Ты делаешь то, что я говорю, когда я это говорю. Ты всегда в моем поле зрения, когда я нахожусь дома. Ты – часть интерьера. Понятно?

Иветта стояла, не в силах пошевелиться, глядя на это пустое, бездушное пространство, которое отныне должно было стать ее домом. В «Забытом Шёпоте» у нее была жалкая койка, занавеска, дававшая призрачную иллюзию уединения, общие стены с другими живыми душами, пусть и такими же несчастными. Здесь же не было ничего. Только она, четыре голые стены и всевидящее око хозяина.

Стены этой золотой клетки давили на нее с такой силой, какой не знали даже самые грязные стены борделя. Там она была частью системы, винтиком. Здесь она стала единственным объектом, центром вселенной одного человека. Его внимания, его воли, его одержимости.

Она сделала шаг внутрь, и дверь бесшумно закрылась за ее спиной, не издав ни щелчка. Но Иветта знала – она захлопнулась навсегда. Она повернулась и прижалась спиной к холодной, гладкой стене, медленно сползая на пол. Она обхватила колени руками, пытаясь согреться, скрыть свою наготу, но это было бесполезно.

Она сидела в идеальной, стерильной, беззвучной пустоте. И впервые за долгие годы тихие, бесслезные рыдания начали сотрясать ее тело. Не от боли, а от осознания полной, абсолютной потери. Она потеряла последние крохи свободы, последние остатки того, что можно было назвать жизнью. Теперь у нее была только эта клетка. И ее хозяин.

Глава 8. Новые правила

Первый день в золотой клетке начался без звука. Иветта проснулась от того, что дверь в ее комнату бесшумно отворилась. В проеме стоял Кассиус. Он был уже одет в безупречный темный костюм, в руках он держал сверток.

– Встань, – сказал он.

Она поднялась с холодного пола, на котором провела ночь, съежившись в углу. Каждое движение отзывалось болью в затекших мышцах. Она инстинктивно попыталась прикрыть руками грудь и лоно, но его взгляд, тяжелый и неумолимый, заставил ее опустить руки. Стыд пылал на ее щеках.

Он бросил сверток к ее ногам. Это было ее серое, убогое платье из «Забытого Шёпота».

– Надень. На завтрак.

На мгновение в ее груди вспыхнула слабая надежда. Может быть, он передумал? Может быть, правило о наготе было лишь частью первого унижения?

Она надела платье, и ткань, грубая и знакомая, на мгновение подарила призрачное ощущение защищенности. Но это ощущение длилось ровно до тех пор, пока они не вышли в основное пространство пентхауса.

Кассиус указал на небольшой стол у окна, на котором стояло блюдо с фруктами и кувшин с водой.

– Ешь.

Пока она ела, сидя на жестком стуле, он стоял у панорамного окна, спиной к ней, но она чувствовала его внимание каждой клеткой своего тела. Завтрак был коротким и проходил в гнетущей тишине.

Когда она закончила, он повернулся.

– Сними.

Она замерла, кусок хлеба застрял у нее в горле.

– Простите? – прошептала она, надеясь, что ослышалась.

– Я сказал, сними платье. Оно было нужно, чтобы ты не запачкала пол крошками. Теперь оно больше не требуется.

Ее пальцы онемели. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. Унижение было таким острым, таким обнажающим, что она почувствовала тошноту. Это было хуже, чем любая боль, которую он причинял ей раньше. Это было систематическое разрушение ее как личности, низведение до состояния голого животного.

– Не заставляй меня повторять, – его голос оставался спокойным, но в нем прозвучала стальная нотка.

Дрожащими руками она расстегнула пуговицы и стянула платье через голову. Оно упало на пол беззвучным упреком. Теперь она снова стояла перед ним нагая, но теперь – в этом стерильном, огромном пространстве, при дневном свете, льющемся из гигантских окон. Она чувствовала себя полностью обнаженной, уязвимой и бесправной.

– Хорошо, – произнес он. – Теперь твоя основная обязанность на сегодня. Следуй за мной.

Он провел ее в кабинет – еще одну комнату с видом на город, обставленную минималистично: огромный стол из черного дерева, несколько стеллажей с книгами и документами, кожаное кресло. Он сел за стол и начал работать, просматривая бумаги на своем терминале.

Иветта стояла у двери, не зная, что ей делать.

– Сядь, – не глядя на нее, приказал он и указал на пол у его ног. – Здесь.

Она медленно опустилась на холодный глянцевый пол. Она попыталась поджать под себя ноги, скрестить руки на груди, сделать себя меньше, незаметнее. Но он, не поднимая глаз от экрана, сказал:

– Руки на колени. Сиди смирно.

Она повиновалась. Так начался ее день. Она сидела на полу, у его ног, как собака, в то время как он работал, иногда разговаривая по видео-связи, иногда делая пометки. Она была частью интерьера, как он и обещал. Невидимой, но обязательной к присутствию.

Она пыталась снова уйти в себя, но это было невозможно. Ее унижение было слишком физическим, слишком навязчивым. Она чувствовала холод пола под обнаженной кожей, каждый мускул ее спины напрягался от неудобной позы. Она видела его начищенные сапоги в полуметре от себя, слышала его ровное дыхание, скрип его пера.

Он периодически бросал на нее взгляд, и она видела в его глазах странную смесь удовлетворения и… раздражения. Его бесила ее отрешенность. Даже в таком унизительном положении, она умудрялась сохранять внутреннюю дистанцию. Ее тело было здесь, подчиненное, но ее дух, казалось, оставался неуловимым.

Один раз, во время видеозвонка с кем-то из его подчиненных, он вдруг положил руку ей на голову, как на собаку, и медленно провел пальцами по ее волосам. Иветта вздрогнула, как от удара током. Она чуть не отпрянула, но сдержалась, закусив губу до крови. Он чувствовал ее напряжение, ее подавленный импульс оттолкнуть его, и это, наконец, вызвало у него слабую, почти невидимую улыбку.

– Да, продолжайте, – сказал он в микрофон, все так же медленно поглаживая ее волосы, демонстрируя свою власть не только над ней, но и над ситуацией в целом.

Для Иветты эти часы стали пыткой нового рода. Не было грубого насилия, не было криков. Было методичное, неумолимое стирание ее достоинства. Каждая минута, проведенная нагой у его ног, каждое его бесстрастное прикосновение, каждый взгляд, скользящий по ее телу, – все это было кирпичиком в стене ее нового существования.

Когда день подошел к концу и он отпустил ее обратно в ее пустую комнату, она почти побежала, чувствуя, как сходит с ума. Дверь закрылась, и она прижалась спиной к ней, тяжело дыша. Физически она почти не пострадала. Но душа ее была исколота и изуродована так, как никогда прежде. Она поняла, что его цель – не просто ее тело. Его цель – ее воля. И он использовал для этого самое простое и самое страшное оружие – тотальный контроль и абсолютное унижение.

Глава 9. Коллекционер

Следующие несколько дней стали для Иветты погружением в сюрреалистичный кошмар, где боль была не всплеском ярости, а хладнокровным экспериментом. Кассиус не просто приходил к ней в комнату, чтобы удовлетворить свою похоть. Он являлся с предметами.

Впервые он вошел с небольшим серебряным подносом, на котором аккуратно были разложены несколько предметов: куски прозрачного льда, свеча в тяжелом канделябре, маленькая металлическая чаша с тлеющими углями и несколько инструментов, напоминавших хирургические – щипцы, зонд с тонким наконечником.

Он поставил поднос на пол и оглядел ее, стоящую посреди пустой комнаты.

– Ложись, – сказал он. – На спину.

Иветта повиновалась, ее сердце бешено колотилось. Она не знала, чего ожидать, и эта неизвестность была страшнее самой боли.

Он начал со льда. Он взял кусок и медленно, с выверенным давлением, провел им по ее ключице, затем по груди, по животу. Он наблюдал за реакцией ее кожи – как она покрывается мурашками, как сосок сжимается от холода, как она непроизвольно вздрагивает. Он перемещал лед, находя особенно чувствительные места, и задерживался на них, пока ее тело не начинала бить дрожь.