Колотун

– Некраса звать надобно. Пусть выбирает: либо дочка, либо внук. Обоим им через мостик Яви не перейти, слишком цепко их духи держат, когти под кожу пускают. Вон, у Зорицы уже губы синеют, глядишь, и дитятко не выдержит, задохнется.

Мне не хотелось соглашаться со старой кормилицей, но другого пути не оставалось. Выдохнув, я опустила руки, запачканные горячей кровью по самые локти, в принесенную бадью с водой, смывая липкий слой с кожи.

– Зови, – обронила я, стараясь не смотреть ни на угасающую Зорицу, ни на Марфу.

Кормилица подозвала одну из чернавок, поспешно передавая той просьбу позвать хозяина дома.

Он вошел в светлицу дочери с угрюмой маской на лице, будто высеченный из камня, подобный тем идолам, что прятались в глуби векового леса. Некрас застыл глыбой перед лавкой, рассматривая небольшой тонкий нож изогнутой формы, который я успела ополоснуть в крепкой браге и теперь уложила на чистую полотницу.

– Спасти обоих не выйдет? – безжизненно прошелестел он.

Зорица слабо приоткрыла глаза на голос отца. На миг в них прочиталось понимание, но ни тени страха там не таилось, лишь решимость. Непонятно откуда взявшимися силами девушка схватила висящую плетью ладонь отца, умоляюще протянув:

– Сына… прошу, спаси его.

Некрас сжал челюсть, мотнув головой.

Ослушаться последней воли умирающей считалось тяжким грехом, за которое духи и сама Мокошь, по поверьям приглядывающая за роженицей, непременно разгневаются, но слова дочери причиняли старосте слишком острую боль.

– Она угасает, – поторопила я, видя, что и ребенку становится слишком трудно находиться на границе Яви.

Некрас сжал руку дочери, в последний раз посмотрев в ее заполненные слезами глаза, и кивнул. Развернувшись, перед тем как захлопнуть за собой дверь, он бросил через плечо:

– Спасай моего внука, Бажена, иначе гнев Перуна покажется тебе милостью.

Чернавки притихли, зажав рты ладошками, лишь Марфа приблизилась к лавке, вопрошая полушепотом:

– Помощь нужна?

Я посмотрела на Зорицу, которая успела потерять сознание, но все еще еле заметно дышала, отдавая последнюю дань жизни.

– Держите руки и ноги, – глухо потребовала я. – Мы не должны повредить ребенка.

Глава 2

Покидала Силово я затемно. Пробираясь через заснеженные поля, начинающиеся после мостка на подходе к родному селу, я слушала тишину, которая наполнялась криками внутри моей головы. Я всё ещё слышала Зорицу, её последние мольбы и болезненные стоны, а после и первый плач младенца, появившегося на свет уже без матери.

Я заморгала, стараясь избавиться от холодящих на морозе слёз. Подол нижней сорочки и тёплой понёвы полностью промок от снега, а до моей избушки оставалось не меньше версты, однако по пути располагалась другая изба – игральня, в которой собирались девушки и парни, желая поучаствовать в святочных обрядах. Старый Волхв противился им, называя неправильными, противоречащими заветам предков, но молодые селяне быстро подхватили весёлые игры и песни, оставив несколько маленьких идолов в углу избы для тех, кто всё же желал им поклониться.

Праздные гуляния никогда не откликались моей душе, особенно сейчас, когда мне пришлось буквально лишить жизни Зорицу по наставлению её собственного отца. Не обеляло моей совести даже подаренная безвинному младенцу жизнь, это лишь слегка притупляло её крики, но подол становился всё тяжелее, а лёгкие сапожки полностью промокли, поэтому я решила наведаться на призывно мигающую в крохотном оконце лучину, чтобы немного обсохнуть и преподнести Мокоши нехитрые подношения из того, что хранилось в моей суме, в надежде, что богиня простит и поймёт мой проступок.

Дёрнув незапертую дверь, шагнула в сени. Изба, наполненная смехом и подбадривающими возгласами парней, притихла, заслышав мои шаги.

– Кто пришёл… – на пороге комнаты застыла Миронега. Перекинув толстую пшеничную косу, что являлась главным предметом зависти почти всех девушек села, она наградила меня неприязненным взглядом карих глаз. – А мы не ждали затворниц.

Девушка часто являлась зачинщицей пересудов за моей спиной. Если бабку Веду они побаивались, считая, что та якшается со злыми духами и может навести порчу на скверные языки, то во мне видела лёгкую добычу для своей потехи, особенно после смерти старой знахарки. Я знала, что Сокол приглянулся Миронеге давно, и это тоже являлось одной из причин её нелюбви ко мне. Наверное, потому мне и удавалось не поддаться его сладким речам и уговорам, отметая всякую возможность быть вместе, ведь мести Миронеги я страшилась. Главная красавица была дочерью кузнеца Акамира, а он всегда считался вторым человеком после местного старосты – Ждана. Такие люди могли с лёгкостью извести негодную девку, оставшуюся без покровительства, или же просто устроить выгодный им брак, сослав молодую знахарку в соседнюю деревню, посчитав ненужной, но способной принести большой выкуп.

За спиной Миронеги показались ещё несколько девушек, начавших наперебой поддакивать главной красавице, желая заслужить её дружбу.

– Я лишь просушить сапоги, – попытавшись проскользнуть мимо Миронеги, я натолкнулась на преграду в виде её покатого плеча. Девушка не собиралась так просто пускать меня к тёплой печи. – Меня звали, – подняв глаза, я попыталась оправдаться, чувствуя себя всё более гадко.

– Кто ж позарился на такого гадкого утёнка? – с усмешкой на подкрашенных клюквенным соком губах протянула она.

Позади Миронеги засмеялись уже не таясь. Девушки и два парня, привлеченные нашей перебранкой, подпихивали друг друга плечами, наперебой обсуждая «странную замарашку».

Оглядев галдевшую толпу, поняв, что на улице, даже с обледеневшим подолом не так уж и плохо, я собиралась покинуть сени, развернувшись к входной двери, за которой продолжал завывать ледяной ветер, но встретила преграду в виде чьей-то руки, задержавшей меня под локоть.

Обернувшись, я встретилась с зеленью глаз Сокола.

– Пойдём, – придерживая мою руку, он повёл нас мимо расступившихся склочников, – хорошо, что нашла для нас время. А этих, – он посмотрел на скривившуюся Миронегу и её подруг, – не слушай, на святки всем в избе рады.

Гусляр хотел усадить меня на лавку около печного очага, там, где столпилась основная компания девушек и парней, настороженно поглядывающих в нашу сторону, но я отказалась, молча удалившись в дальний угол, туда, где заметила небольшие деревянные фигурки Мокоши и Велеса, напротив одинокой лучины, успевшей прогореть почти до половины. Сокол, хоть и неохотно, но разжал пальцы, провожая моё отступление задумчивым взглядом из-под светлых длинных ресниц.

Хоть и не сразу, но уклад избы-игральни возвратился к нарушенному моим появлением веселью. За спиной то и дело раздавался смех и песни, а широкие рукава сорочек, распущенные на «русалий» манер, иногда задевали мою спину, когда кто-то из девушек пробегал мимо тёмного угла, пытаясь не столько убежать от догоняющего парня, сколько разжечь интерес и азарт погони.

Пытаясь не обращать внимания на неблизкие мне правила праздника, я смотрела на фигурку матери-земли, мысленно прося прощения: «Не уберегла, не сдюжила…» – слова внутреннего голоса путались, словно не хотели быть произнесёнными даже в мыслях. Я помнила, как бабка Веда причитала над каждой смертью, что встречалась в знахарской жизни, помнила, что она устраивала «упокой для всех, кого не смогла спасти, или же, как я сегодня, сама лишила жизни, хоть и старалась сделать благо. Тяжкий груз вины сопровождал её до последнего вдоха, а теперь целиком и полностью лёг на мои плечи.

Лучина прогорела, оставляя уголок в темноте. Нащупав пальцами вторую, пристроенную сбоку на полке с фигурками, я оглядела избу в поисках безопасного пути до очага. Собравшиеся как раз затеяли игру, в которой парни, завязав глаза отрезами шёлковых лент из кос своих подруг, ловили и угадывали зазнобу, попавшуюся в цепкие объятия. Стоило проскочить незамеченной, желательно так, чтобы не попасться никому ненароком.

Продвигаясь вдоль самой стенки, касаясь подолом брёвен, я начала продвижение к противоположной части избы, попутно уговаривая Мокошь явить свою милость хотя бы в конце этого тяжёлого дня.

Заветный огонёк за печной задвижкой успел лизнуть кончики пальцев, когда меня смело в сторону вихрем чужих, не менее обжигающих рук.

– Та-а-ак, – Сокол провёл ладонью по моей щеке, пытаясь угадать «добычу», – кто тут у нас? – протянул гусляр, переходя подушечкой пальца на изгиб губ. – На Яролику не похоже, её губы я узнал бы, – Одобрительные смешки от компании парней разбавились громким свистом. – И не Миронега, – я затаила дыхание, отчего-то боясь пошевелиться, а ладонь Сокола переместилась на мою растрепавшуюся косу. – Её косы сегодня по-другому заплетены, – подметил гусляр, чем заслужил одобрительный гомон со стороны теперь уже девушек. – Так кто же попался мне в сети? Может поцелуешь, красавица, чтобы я смог догадаться?

Сокол медленно наклонился к моему лицу, а я отшатнулась, словно только сейчас нашла в себе силы сдвинуться с места, застывшая от его колдовской силы.

– На кой она тебе сдалась? – выкрикнул кто-то из парней, кажется, Левик – сын мельника.

Сокол сорвал пёструю ленту с глаз, уставившись на меня так, будто и до этого знал, кто перед ним, но игрался, подобно хитрому коту, загоняющему мышку-полёвку в слишком маленькую для неё норку.

Лучина в моих пальцах дрогнула.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Старинная русская поговорка.

2

Кафтан из грубого толстого сукна, обычно без ворота.

3

Обряд в культуре славян – зазывание мороза на угощение. Обычно угощали овсяным киселем, стараясь задобрить мороз и прося не приходить его в неположенное время и не губить посевы.