ЕГО ПОДОБИЕ

Мне нужна была тишина.

И способ выпустить пар.

Потому что если я останусь в зале ещё на минуту, глядя, как эта стерва в своём ёбаном чёрном платье позволяет какому-то мудаку лапать её… я подойду, сломаю ему каждую кость в руках, выверну пальцы в обратную сторону и заставлю этой же рукой вытереть кровь с пола. А потом, если она посмеет пикнуть, вырву ей язык и запихну в глотку этому ублюдку. И мне будет насрать на последствия…

ГЛАВА 18. «ВОЙНА ВЗГЛЯДОВ»

Одри

В приюте я получила не только врагов. Там же наскребла себе уродливую, грязную версию дружбы — ту, что у нормальных людей бывает только в книгах про тюрьмы и катастрофы. Меня окружали ровно те, кто был нужен. Не потому что хотелось. Потому что иначе тебя просто сожрали бы заживо.

Мы все были ебанутые. Не смешные городские психопаты, а поломанные нахуй. Искорёженные. С нервами, которые уже не держали даже тишину. Готовые в любой момент либо устроить кровавую мясорубку, либо провалиться в апатию так глубоко, что уже не вынырнешь. Четверо ублюдков и я. Звучит как начало дешёвой порнушки. До секса между нами не доходило никогда — и слава богу. Мы были одиночками и одновременно стаей. Готовой вырвать друг друга из любой жопы, если в этом был хоть какой-то смысл.

Каждый жил в своей персональной зоне полного пиздеца.

Дерек — «Хирург». С виду идеальный вылизанный отличник: аккуратная чёлка, чистые очки, свежая рубашка, тихий вежливый голос. Надзиратели ему лично жопу целовали. Доверяли. Просили помочь. Рассказывали лишнее. Никто, блядь, даже не подозревал, что у этого ублюдка вместо жалости давно уже только скальпель. Он не орал, не бил морды, не устраивал цирк. Он просто вырезал. Тихо. Точно. Холодно. Классика у него в наушниках становилась саундтреком к чужим последним минутам. Если сомневался — резал глубже. До мяса. До чистого. Отсекал всё лишнее вместе с криками. И никто никогда не слышал, как в его присутствии проблемы просто перестают существовать. Вместе с теми, кто их создавал.

Джаспер — «Дерганный». Тощий, дёрганый урод с пальцами, которые постоянно хотели кого-нибудь придушить или выколоть глаза. Говорил обрывками, как будто ему в мозг искрит: резко, сбивчиво, невпопад. Он не умел планировать. Он просто взрывался. Слепо. Бессмысленно. Как граната без чеки. Его силу никто не боялся — боялись того, что он может сделать в любую секунду, даже не понимая зачем. Нож из-под стола, осколок бутылки в глаз, просто зубами в горло — всё было равновероятно. Он был нашим домашним бешеным псом. Без поводка. Без тормозов. Без него в комнате становилось скучно. И гораздо безопаснее. А безопасность нам нахуй не сдалась.

Уолтер — «Подрывник». Для него весь мир был одной большой коробкой с деталями, которую периодически нужно было взрывать, чтобы понять, как она работает. Холодный педант и полный псих в одном флаконе. Мог сутками сидеть и рассчитывать, сколько именно пороха нужно, чтобы разнести человеку челюсть и при этом не задеть стену. Каждый его «проект» был всё изощрённее и всё более ебанутым. И всегда заканчивался одним — кровавым месивом. Когда очередная самодельная бомба отправляла к хуям кого-то, кто нам мешал, на его лице появлялась мерзкая, почти детская улыбка. Он буквально светился от счастья, глядя на чужие обрубки.

Зак — «Вампир». С этим ублюдком было всё совсем плохо. Худой, молчаливый, скользкий, будто живой труп, который забыл вовремя сдохнуть. Его одержимость укусами давно перешла все границы. Никто даже не пытался звать надзирателей ибо это было бесполезно. Все просто знали: если Зак в комнате — не пахни кровью, не вертись, не оставляй открытой кожу. Однажды ночью он попытался вцепиться мне зубами в плечо. Пришлось разъебать ему голову стулом так, что кровь была у обоих. После этого ко мне он больше не лез. Но другим не везло. Его тихие, мокрые, больные ритуалы никто не обсуждал вслух. Просто в его присутствии почти никто не мог заснуть. Слишком велик был шанс проснуться уже с чужими зубами в шее.

У нас не было устава. Не было рукопожатий. Только одно правило: своих не трогать. Чужие — мясо. Мы были несовершенны и потому смертельно опасны. Хаос у каждого внутри был свой. На выходе получалась армия одиночек, способных рвать ради минуты признания.

Воспоминание всплыло само — тяжёлое, липкое, как кровь под ногтями.

«Второй час мы бухали в своей комнате. Жарко. Душно. Воздух пропитан потом, дешёвым алкоголем и злостью. Кто-то спорил, сколько раз Джаспер уже блевал. Дерек молча выстраивал пустые стаканы в идеальный ряд.

И тут вломился этот петушиный табун во главе с Рогалём.

— Ну что, крысы, — он плюнул на ковёр прямо между нами, — сидите, дрочите друг дружке? Соскучились по нормальным играм?

— Вали нахуй, пока рот целый, — кинул Джаспер, не поднимая глаз.

— Не, суки. Сегодня я вас развлеку . — Рогаль хлопнул колодой карт так, что несколько штук разлетелись. — На желания. Проиграл — выполняешь. Без нытья. Без «я не буду». Всё по-взрослому.

Он специально повернулся ко мне, облизнул губы и широко ухмыльнулся:

— А желание у меня простое. Если выигрываю — этой ночью ставлю тебя раком на этот стол и выебываю до потери пульса. При всех. Хочу услышать, как ты орёшь и просишь. Я на тебя, Одри, давно дрочу. Давно хочу проверить, какая ты узкая, когда перестаёшь строить из себя недотрогу.

Его шайка заржала. Кто-то даже хлопнул в ладоши.

Я подняла глаза. Медленно. Холодно.

— А если выиграю я… — голос вышел тихим и очень неприятным, — то эти четверо сделают с тобой всё, что захотят. Каждый в своей манере. Без смазки. Без остановки. Без права на отказ. Дерек. Джаспер. Уолтер. Зак. Они тебя разберут на части. И я буду сидеть и смотреть. Согласен? Или уже обосрался?

Рогаль заржал громче, но глаза потемнели.

— Да хуй я ссыкло. Играем. Только учти, сука… когда выиграю — сначала заставлю тебя отсосать каждому из твоих ублюдков, а потом уже сам тебя разъебу. Чтобы поняла, где твоё ебаное место.

Игра была короткой и злобной.

Карты лежали лицом вниз. Последняя раздача. Тишина была плотной. Я слышала, как у кого-то скрежещет зуб о зуб, и собственное сердце — ровное, тяжёлое, уже не боящееся, а только ждущее.

Я медленно перевернула карты.

Фулл-хаус.

Короли поверх десяток. Приговор. Внутри поднималось тяжёлое, горячее чувство — не радость. Жажда увидеть, как тело поддаётся. Как оно начинает сдавать.

Рогаль смотрел на свои карты. Пустота. Лицо стало жёстким. Кадык дёрнулся. Пальцы сжались. Я видела это и внутри холодно улыбнулась.

Я швырнула карты ему почти в лицо. Они ударили по груди и рассыпались.

— Всё. Проиграл, мразь. Выбирай, кто первый тебя будет ломать.

Зак облизнул зубы.

— Я первый. Буду кусать. Долго. В разные места. Особенно между ног. Хочу посмотреть, как быстро ты начнёшь скулить и плакать, когда я вцеплюсь по-настоящему. Когда зубы войдут глубоко. Когда мясо начнёт рваться. Когда ты поймёшь, что я не отпущу, пока не наглотаюсь кровью.

Я представляла, что будет дальше. Кожа лопнет под зубами. Кровь хлынет сразу — горячая, густая. Мягкие ткани разойдутся. Он будет дёргаться, но чем сильнее дёргается, тем глубже входят зубы. К утру между ног останется рваная, опухшая, синюшная мякоть. Ходить он не сможет. Сидеть — тоже. Каждый шаг будет отдаваться острой, пульсирующей болью, будто внутрь снова впиваются клыки.

Уолтер крутил тонкую стальную проволоку.

— А я люблю делать больно, но красиво. Сегодня проверим, сколько ты выдержишь, пока не начнёшь блевать от боли и просить, чтобы тебя уже добили. Проволока любит медленно. Она не рвёт сразу. Она сначала сдавливает. Потом режет. Потом добирается до нервов. Я буду затягивать по миллиметру. И смотреть, как ты будешь дёргаться.

Я знала, что будет с руками и ногами. Сначала белые полосы, потом кожа лопается тонкой красной ниткой. Кровь сочится медленно. Пальцы синеют, потом чернеют. Нервы кричат. Если затянуть сильнее — сухожилия начинают трещать. Потом кости. К утру кисти и запястья будут распухшими, тёмными, с глубокими вдавленными бороздами, из которых всё ещё будет сочиться сукровица. Двигать ими почти невозможно. Каждый сгиб — как раскалённая проволока внутри.

Джаспер оскалился.

— А я сначала просто поговорю. А потом руками. Ты же любишь, когда с тобой разговаривают, да? Будешь отвечать. Или я начну отрывать куски. Не сразу большие. Сначала кожу. Потом мышцы. Медленно. Чтобы ты чувствовал, как ткань расходится. Чтобы слышал собственный голос, когда начнёшь орать.

Я видела Джаспера в действии, видела как кожа отделяется с характерным влажным звуком… Как куски падают на пол. Раны остаются рваными, глубокими, с торчащими обрывками ткани. К утру тело будет покрыто открытыми, мокнущими язвами. Каждое движение будет раздирать края. Запах крови и сырого мяса останется в комнате надолго.

Дерек смотрел мёртвыми глазами.

— Я буду аккуратен. Очень. Ты даже не сразу поймёшь, что именно я делаю. А когда поймёшь — будет уже поздно орать. Я работаю чисто. Без лишнего шума. Сначала нервы. Потом суставы. Потом то, что внутри. Ты будешь чувствовать всё. До самого конца.

Его работа была самой тихой и самой страшной. Сначала лёгкое онемение, потом внезапная, острая боль, которая не отпускает. Суставы выворачиваются медленно — с хрустом и влажным щелчком. Связки рвутся. Внутри что-то смещается. К утру руки и ноги будут стоять под неестественными углами. Суставы распухнут до невозможности. Любое прикосновение будет отдаваться такой болью, что тело само будет пытаться уйти от неё — и не сможет.

Я швырнула бутылку ему в грудь.

— Ну всё, герой держись за что-нибудь… здесь тебе потом даже срать будет больно. Если вообще что-то от тебя останется. Мы не будем торопиться. Будем делать медленно. Чтобы ты успел понять, что именно с тобой происходит. Чтобы каждый кусок, каждая капля крови, каждый сломанный сустав остались у тебя в памяти — если память вообще сохранится.

Его люди исчезли за дверью за две секунды. Замок щёлкнул.

Рогаль остался один.

Лицом к лицу с нами.

На его лице был настоящий, животный страх. Я смотрела на него и уже видела, каким он станет через несколько часов: опухшим, синюшным, с рваными ранами, из которых всё ещё будет сочиться кровь и сукровица. С руками, которые больше не сжимаются. С ногами, которые не держат. С пахом, который превратится в одну сплошную, пульсирующую, разорванную массу. С телом, которое будет помнить каждую секунду — даже когда сознание уже начнёт уплывать.

Он наконец понял.

И сейчас мы начнём объяснять это его телу».

С этими мыслями я распахнула дверь уборной и застыла на пороге.

Картина была пиздец какой эпичной.

Клейтон стоял у высокого окна, как всегда спокоен, будто весь воздух в этой комнате принадлежал ему. У его ног сидела Харпер. И она была совершенно не против. Наоборот. Сидела на коленях с горящими щеками и влажным, жадным ртом, уже полностью сдавшись. Она расстегнула ему брюки, молния была спущена до конца, ремень ослаблен и болтался. Его член — толстый, тёмный, полностью твёрдый, с налитой головкой — торчал прямо у её лица. Она держала его у основания одной рукой, пальцы едва сходились вокруг толщины, и жадно, почти торопливо насаживала рот, издавая громкие, влажные звуки. Слюна блестела на губах, стекала толстыми нитями по подбородку и капала на её грудь. Она выглядела как покорная, голодная сучка, которой наконец дали то, чего она так ждала, и теперь она жрала его член, будто от этого зависела жизнь.

Она что-то мычала вокруг его члена — то ли благодаря, то ли прося ещё глубже, то ли просто скуля от того, как сильно он заполнял ей рот. От этой жалкой, возбуждённой преданности она выглядела ещё более разъёбанной.

Клейтон даже не взглянул на неё.

Он просто положил ладонь ей на затылок, грубо зафиксировал, вжал пальцы в волосы и бросил низко, почти лениво:

— Заткнись и соси нормально. Глубже. Я хочу чувствовать, как ты давишься.

Голос Харпер оборвался. Она только глухо всхлипнула ртом, подавилась, и принялась старательнее, глубже, с ещё большим энтузиазмом. Слюна уже текла ручьём. Она давилась, глаза слезились, но не останавливалась — только мычала и пыталась взять ещё больше, пока слюна не начала стекать по его яйцам.

И только после этого Клейтон медленно поднял глаза на меня.

Не взгляд. Удар. Свинцовый. Тяжёлый. Грязный. Он смотрел прямо мне в глаза, пока Харпер старательно работала ртом у его ног, будто её там вообще не было. Будто она была просто дырой, которую он использовал.

Наши взгляды столкнулись — жёстко, пошло, почти больно. Это была не просто встреча глаз. Это была война. Грязная. Сексуальная. Без правил. Каждый знал: ни шагу назад. Кто первый отведёт взгляд — тот проиграл.

В маленькой уборной стало жарко и тесно. Воздух пропитался густым запахом секса, возбуждения и злости. Тишина была тяжёлой, нарушаемой только хлюпающими звуками, с которыми Харпер сосала его член.

Угол его губ медленно дрогнул. Хищный, злой оскал. Он даже не сбавил темп её головы. Просто смотрел на меня и позволял ей продолжать.

Я уже почти развернулась, чтобы уйти. Но что-то внутри рвануло меня назад. Я резко повернулась. Оставить его здесь с этой сучкой и дать ему последнее слово? Да нахуй.

Его глаза потемнели ещё сильнее. В них стоял голод и вызов одновременно. Я не отвела взгляда. Медленно поднесла палец к губам и нарочито, грязно облизнула его, глядя прямо на него. Плевок. Признание. Оскорбление. Я вижу, как ты меня хочешь. Даже сейчас. Особенно сейчас, пока она давится твоим членом.

Я подошла к пуфику у двери. Рухнула на него, широко разведя колени. Платье задралось само. Я не стала церемониться. Потянула бретельки вниз, стянула ткань с груди, потом совсем сняла платье и откинула его в сторону. Полностью голая. Прямо перед ним.

Его кадык дёрнулся. Челюсть сжалась. Но он не остановил Харпер. Только сильнее надавил ей на затылок, заставляя взять глубже, и продолжал смотреть на меня.

Я провела ладонью по груди, грубо сжала сосок, потом опустила руку между ног. Не стала медлить. Ввела в себя два пальца сразу и начала жёстко, пошло трахать себя, глядя ему прямо в глаза. Влажные звуки моих пальцев смешались со звуками, с которыми Харпер сосала его член. Грязно. Откровенно. Без стыда.

Я ускорилась. Пальцы входили глубоко, быстро, почти зло. Грудь тяжело поднималась. Ноги дрожали. Я не закрывала глаза ни на секунду. Смотрела только на него.