Терра Нова. За чертой Урсиды

– Вот тебе и чертоги Снежной королевы… – пробормотала я, застыв у порога.

Ступить ботинком на мягкую подстилку казалось кощунством. Наверное, я была готова к чему угодно – пустой комнате, бетонной камере или даже сырым застенкам, – но не к такому. Предположить, что Алва после всех издевательств поселит нас в номере, больше всего напоминающем апартаменты люкс из старинных журналов, я точно не могла.

У двери пристроился узкий гардероб, рядом с ним – маленький столик-тумба. Противоположную стену целиком занимало панорамное окно в пол. За толстым стеклом падал снег.

Преодолев неприятную робость, я пересекла комнату. Постучала костяшками по прозрачному плексигласу:

– Бронированное.

По ту сторону окна уже намело небольшой сугроб, скрывший нижнюю часть рамы.

Тесла кивнул – я уловила его движение боковым зрением, поворачиваясь обратно. С момента, когда мы ступили на территорию Алвы, он произнес едва ли несколько слов.

Я бросила сумку на диван. Комнату, кроме камина, освещал лишь неяркий торшер, и потому я не сразу увидела неприметную дверцу в углу, почти слившуюся по цвету со стенами. За дверцей обнаружился санузел – с крошечной ванной, уместиться в которой можно было разве что сидя, унитазом и раковиной. В зеркальце отразилось мое утомленное лицо.

База продолжала удивлять. Впрочем, скорее не база, а Алва. Странно, что нас определили сюда, а не швырнули в какое-нибудь промозглое подземелье. Хотя, возможно, исключительно потому, что подземелий во владениях Алвы не водилось – сложновато рыть подвалы в вечной мерзлоте. Или потому, что Волшебник расщедрился не просто так.

Алва не знает координат второй башни. Рик не успел ему их назвать – иначе двойник не бесновался бы так на ледоколе. Зато волей-неволей Рик выдал позицию Уорденклиффа-два выродку – а тот сообщил нам.

И теперь мы трое – единственные, кто точно знает, где вторая башня, и в курсе о наличии третьей. А значит, рано или поздно Волшебник захочет эту информацию получить.

Подавив желание плюнуть в отражение или хотя бы в мойку, я повернула кран. Вода была тепловатой и почему-то отдавала серой, но я заставила себя тщательно вымыть руки. По привычке плеснула в лицо, утерлась рукавом – полотенцами тут никто не озаботился.

Возвращаясь в комнату, я хмыкнула про себя. Стоило получить чуть больше ожидаемого – и вот уже мне и тряпки подавай. Да и чистое белье бы не помешало.

Придверный гардероб оказался пустым. Я повесила на нашедшийся внутри крючок свою парку и открыла ящик тумбочки. Присвистнула.

В ящике ровной стопкой были сложены полотенца.

Тесла, стоявший у окна, обернулся на мой смех. Я и сама вздрогнула – так непривычен оказался для меня этот звук. Кажется, я не смеялась куда дольше, чем он не говорил.

– Тут есть полотенца. – Я поворошила стопку. – И постельное белье. Диван один, так что…

– Прекрасно.

Голос Теслы прозвучал хрипловато, будто надтреснутый. Мой спутник не уточнил, что именно показалось ему прекрасным. Просто подошел, взял из ящика полотенце и скрылся в ванной, оставив после себя запах соли и холода.

Зашумела вода.

Я села на шкуру и прислонилась к дивану, бездумно глядя в догорающие угли. Сбоку от камина обнаружилась полупустая поленница. Я бросила в огонь кусок высушенной деревяшки, наблюдая, как вяло разгорается пламя.

А ведь он спас меня. Снова. Бросился в ледяную воду, когда шлюпка перевернулась, – не размышляя, не рассчитывая, не загадывая. Просто нырнул, потому что там была я. Невзирая на то, что случилось до этого, на все разногласия, на многочисленные ссоры. Несмотря ни на что.

Хотя бы однажды я оказалась кому-то нужна просто так.

От шкуры едва уловимо пахло зверем. Я перебирала пальцами жестковатую шерсть, гадая, чьей она была при жизни. Вода в ванной продолжала шуметь.

Набравший силу огонь заметно прогревал комнату. Я сбросила ветровку и куртку, оставшись в одной блузке. Проклятая шмотка за минувшие декады надоела до чертиков. Достав из тумбочки простыню, я задумчиво оглядела ее. Пожалуй, из этого можно соорудить что-нибудь на замену. Потом.

Простыня скомканной грудой полетела на диван, а я вернулась на шкуру. Было что-то странно приятное в том, чтобы сидеть, глядя на огонь и ловя краем глаза кружение снежинок по ту сторону бронированного стекла. Невольно вспомнились долгие ночи в пустошах – ночи, когда мы шли к Инувику, и тот вечер, ознаменованный впервые увиденным снегом…

Сейчас кружила такая же пушистая метель. Я взглянула на плащ Теслы, брошенный на подлокотник дивана, словно ожидая увидеть на обшлагах рукавов хрупкие неповторимые снежинки. Но вместо них нашла лишь темные пятна.

Снег был тем же. Вот только мы уже стали другими.

Хлопнула за спиной дверь, донося запахи горячего пара и мыла. Тесла в одних брюках прошел мимо меня к окну. Остановился у плексигласового листа, всматриваясь в снежную пелену. На стекле появился белесый след от его дыхания.

Я отвернулась, глядя в огонь.

Рыжие язычки плясали на обугленной древесине. Яркое на темном, живое на уже умершем. Пальцы сами потянулись к рукаву блузки, ноготь ковырнул заглушку на предплечье. Невольно вспомнилась дурацкая присказка, ходящая среди проводников и разведчиков: «Я не весь железный». Я передернула плечами. Не обязательно оказаться целиком сделанным из металла, чтобы перестать быть живым.

Еще пара деревяшек присоединилась к своей умирающей сестре. Краем глаза я видела Теслу, его силуэт на фоне морозного окна. Стекло по низу покрывалось серебристым узором: снаружи холодало.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них подбородком. Огонь завораживал. Бесконечное мелькание пламенных язычков, оживающих на секунду и тут же пропадающих в никуда. Как мотыльки над лампочкой – вот только мотыльков уже давно нет. Живое исчезло, уступив место стеклу и железу.

Силуэт сдвинулся, пропадая из моего поля зрения. Через секунду Тесла опустился рядом. Вместо соли – душистое мыло, вместо холода – тепло. Я наклонила голову ниже. Отросшие волосы, ничем не прихваченные, свисая, закрывали лицо. В просветы между прядями я ловила фигуру моего спутника – теперь уже краем другого глаза. Говорить не хотелось. Не хотелось ничего – меня словно закутали в такую же шкуру, как та, на которой я сидела, завернули и превратили в чучело, в жалкое подобие себя. Уродливое чучело, сшитое кое-как, стежками наружу – безжалостный мастер не потрудился спрятать швы, и получилась плохая кукла. А куклы не говорят. Они лишь улыбаются – всегда, что бы с ними ни делали.

А я и этого уже не могла.

– От окна дует.

Кажется, молчание тяготило не только меня. Я ждала, что он что-нибудь скажет, но все равно вздрогнула – даже не от звука его голоса, а от интонации, почти уже забытой, как оказалось.

– Здесь намного теплее, да.

Нелепые фразы. Даже в нашу первую встречу диалог был осмысленнее, хотя тогда мы не знали друг друга, не знали ничего, но все равно говорили. А вот узнали – и говорить стало не о чем.

Наверное, слишком много появилось между нами того, что трудно выразить словами.

– Не просто же так тут камин.

Я продолжала болтать – остановиться оказалось даже труднее, чем начать. Что-то несла – про оставшиеся поленья, про долгую ночь, про мороз и про холод, про все, что видела вокруг и что проносилось перед внутренним взором; не умолкая ни на секунду, будто боялась, что стоит мне замолчать – и он исчезнет. Что тишина поглотит его, как поглощала перед этим меня.

– Ника.

Не знаю, от чего я дернулась сильнее – от этого имени, упавшего каплей, или от его касания. Тесла положил руку мне на плечо, и я сгорбилась еще больше, вжимаясь спиной в диван, словно попавший в ловушку зверек. И впервые с момента, как за нами захлопнулась дверь, действительно ощутила себя в ловушке. С ним.

Он отвел прядь волос с моего лица, заправляя за ухо. Все внутри меня вопило, умоляло отвернуться, но я продолжала сидеть, замерев, и смотрела в огонь, вздрагивая от сдерживаемого напряжения. Языки пламени расплывались – я расфокусировала зрение, и его силуэт тоже размылся, превратившись в черное пятно с редкими отблесками огня. Такое же, каким был и он в моей жизни.

– Ника, тебе нужно согреться. – Его ладонь жгла сквозь блузку. – Здесь есть горячая вода. Неизвестно, когда еще нам достанется такая роскошь.

– Мы тут пленники, – выдавила я. – Кто знает, чего хочет Алва.

– Чего бы он ни хотел, это не значит, что надо отказываться от предоставленных привилегий.

На ум пришли недавние мысли о подземельях. Огонь, ставший одной большой расплавленной кляксой, вздрагивал и менял формы, перетекая в жарком воздухе.

– Алва играет с нами. – От этого имени во рту становилось противно и вдоль позвоночника разливался холодок. – Сегодня поместил в номер люкс, а завтра вышвырнет на улицу.

– Зато мы снова станем свободны, – негромко возразил Тесла.

И все вернется на круги своя. Холод. Голод. Мы…

Его размытый профиль блестел, отражая пламя. Я все равно останусь в ловушке. И неважно, будут ли вокруг стены.

За окном падал снег.

Тесла протянул руку и коснулся моего подбородка. Снова, тем же жестом, что и всегда… всегда.

Это уже стало для меня всегда.

И вот тут наконец-то я рванулась прочь. Слишком резко – долго сдерживаемый порыв придал мне импульс, и я отшатнулась, будто в лицо плеснули кипятком.

Он ничего не сказал. Я чувствовала, как он на меня смотрит, ощущала всей кожей взгляд его огненных глаз. Но Тесла молчал. Молчал, когда я, все еще вздрагивая, повернулась обратно. Молчал, обнимая меня, прижимая к себе, к бархатистой пахнущей мылом коже; молчал, когда мои губы несмело, будто не имея на то права, касались ее. Когда я смыкала ладони на его спине – там, где кожа давно не была бархатистой.

– Неважно, что снаружи. Важно то, что внутри.

Глава 5

Алебастр и вино

Мы пробыли в этой комнате сутки. За широким окном ничего не менялось – все так же сыпался снег, будто перья из разорванной подушки, подсвечивали белый пух лучи прожекторов. Небо было одинаково блеклым, серые сумерки, казалось, навсегда заняли место ночи и дня. Искусственный свет сглаживал и без того размытое время – солнце не торопилось вставать, обозначая себя лишь недолгим разрежением общего мрака, а прожекторы и вовсе нивелировали это различие. Полярная ночь – точнее, ее преддверие. Когда-то я читала о ней. Не думала, что увижу своими глазами.

Время размывалось, но хрономер продолжал его бесстрастно отсчитывать. Далеко за полночь, когда мы наконец отпустили друг друга, Тесла поднялся, чтобы докинуть в камин еще деревяшек. Ненадолго скрылся в ванной. Я лежала, слушая плеск воды. Щеку колюче щекотала шкура. Вставать не хотелось. Меня накрыла странная безразличная истома – не то от усталости, не то от голода, а может, от всего и сразу. Я наконец-то отогрелась после купания в заливе, внутри растаяли последние островки льда, и вместо них теперь по телу расползался жар. Я вяло размышляла об этом, механически отмечая, как сжимается где-то в животе. Кажется, в последний раз мы ели еще на «Каролине», а потом был долгий путь… Мысли о еде вызывали отвращение, но пить хотелось.

Я заставила себя сесть. Тесла вернулся в комнату, опустился на шкуру рядом.

– Тебе что-то нужно?

– Да ничего… Я сейчас.

Вдруг ясно представилось, как он обнимает меня – грязную, отвратительно мокрую, липкую от пота; как прикасается, пачкая руки… опять. Дверь в ванную хлопнула громче, чем мне бы хотелось.

Крохотная комнатка была наполнена паром. Запотели и зеркало, и блестящие краны, подернулась матовой пеленой отделка стен. Я забралась в белую чашу ванны. На бортике у стены стояла мисочка с мылом – желтоватая масса пахла сладким, а вместо крупинок золы в ней застыли кусочки каких-то листьев.

Листья оказались мелкими, но довольно колючими. Их края царапали кожу, пока я старательно намыливала каждый дюйм тела. Воду включать не хотелось – столько бесценной чистой жидкости может стечь в никуда, пока буду возиться. Лишь раз я повернула кран, чтобы сделать пару жадных глотков, и снова закрыла.

Обрывки листьев, сминаясь и разламываясь, распространяли пряный аромат – незнакомый, но приятный. Когда я наконец смыла с себя пену, на коже остался легкий флер сладости. Чужой – но, кажется, именно это было мне нужно.

Выбравшись из-под жаркого душа, я долго стояла, склонившись, и хватала ртом струйку воды. Полотенце, естественно, валялось в комнате – и теперь я смотрела, как натекает под моими голыми ногами лужица. С волос капало. Я кое-как отжала мокрые пряди над раковиной и, помедлив, провела ладонью по зеркалу.

На запотевшем стекле очертилась широкая темная линия. Глаза – серые, будто выцветшие. Зеркало души, вдруг вспомнила я старинную поговорку. Если именно в глазах отражается душа, то мне как раз такие подходят – поблекшие, утратившие яркость. Обесцвеченные и невыразительные, молчаливые, как я сама. Потому что слишком много во мне того, для чего слова не придуманы.

Россыпь веснушек на переносице тоже поблекла. Как будто под душем я вместе с грязью стирала собственное лицо.

Рука дрогнула, снова касаясь зеркала. Медленно, дюйм за дюймом, убрала белесую влагу. Туманная пелена исчезала, обнажая черты. Кончик носа… скулы… рот.

Я глубоко вздохнула и уставилась в стекло. То, что глядело на меня оттуда, было чужим, таким же чужим, как непривычно сладкий запах моей кожи. Абсолютно чужим – но ужасающе реальным.

Я настолько отвыкла смотреть на себя в зеркала и любые отражающие поверхности, что почти забыла, как на самом деле выгляжу. Нет, выбросить полностью из головы сам факт своего уродства я не могла, но со временем заменила его образом, реальную картину – выдуманной, и сейчас они никак не желали складываться. Безжалостная реальность и удобная фантазия сталкивались, наслаивались и распадались, а я заставляла себя смотреть. Глухо билось сердце, пальцы сжимали влажный край раковины.

Смотри… Смотри, потому что это то, что видит он, и, думаешь, ему проще? Думаешь, ему не больно? Тв-варь…

Пальцы сами сжались в кулак. Зеркало издевательски скалилось в ответ.

Разум сработал привычно, сдержав глупый порыв.

Нет. Нельзя. Оно ведь чужое. И оно ни при чем.

Я отвернулась. Уставилась на собственные ноги.

А это – мое, и значит, можно…

– Ника?..

Стук в дверь прозвучал, словно еще один удар сердца.

– Ника, все в порядке?

– Я…

Я закашлялась, прочищая горло. Все-таки сплюнула в мойку.

К черту. К черту все. Как-нибудь проживу…

– Выхожу.

Мы уснули на диване, прижавшись друг к другу. Камин догорел и, как ни претило натягивать на себя просоленные шмотки, все же пришлось. К тому же сказалась привычка всегда быть готовым. Когда беда придет, она не даст нам времени одеться.

Беда пришла утром. В облике Алвы – холеного, вылощенного и весьма довольного собой.

– Выспались, гости дорогие? – распахнув дверь без стука, прищурился он. – На выход.

Возражать смысла не было. За спиной Волшебника, как обычно, маячила пара амбалов, поэтому мы, натянув ботинки, двинулись к двери.

Алва шутовски посторонился, широким жестом приглашая пройти. Я не без удовольствия отметила, что за внешним лоском проглядывают следы недавнего бедственного положения – пожелтевшие синяки странно не вязались с уложенными волосами и щегольским длиннополым жакетом. Я хмыкнула. Пижон. Пижон и трус – вон, опять охраной обложился, даром что под жакетом кобура виднеется. Боится в одиночку против безоружных, и кого боится – собственного брата!..

Словно угадав мои мысли, Алва поморщился. Впрочем, возможно, у меня просто на лице было написано все, что я о нем думаю. Или же он элементарно испытывал отвращение, глядя на это.

– Мы немного прогуляемся – хочу вам кое-что показать. – Самодовольства в его голосе хватило бы на пятерых. – Я знаю, вы голодны, но не волнуйтесь, это не займет много времени. Потом сразу отправимся завтракать.

– Алва, что происходит?

Двойник, уже развернувшийся к нам спиной, резко крутанулся. Взметнулись полы жакета.

– Что происходит? – Взгляд Алвы сверлил моего спутника. – Изумительный вопрос! Вы почти две недели держали меня пленником на моем собственном ледоколе. И почему сейчас вас удивляет, что теперь моя очередь?

Непривычные устаревшие «недели» царапнули слух.

– Это была не наша идея, – заметил Тесла.

Алва шагнул к нему. Долгое мгновение смотрел в глаза.

– Ну конечно. – В негромком голосе двойника кристаллизовался лед. – И только поэтому вы сейчас здесь – а не там, куда мы направляемся.

Путь оказался коротким – мы прошли уже знакомыми коридорами, но по дороге свернули в какой-то червеобразный тупик, окончившийся лестницей. Ступени вели, против всех ожиданий, наверх – кажется, с одноэтажной базой я все-таки промахнулась.

Кованые металлические пролеты, впрочем, закончились быстро. Лестница уперлась в дверь, которую Алва небрежно толкнул плечом. Обернулся – и сказал, перекрывая волну шума из-за распахнутой створки:

– Добро пожаловать на арену.

Мы стояли высоко. Почти под самым потолком широкого круглого помещения, вытянутого, как труба. Оно сужалось кверху, напоминая градирню, – и от этого, а может, от духоты тесной огороженной площадки, меня замутило.

Я крепко вцепилась в поручни. Закрыла глаза. Алва дышал мне в затылок – даже не оборачиваясь, я чувствовала его присутствие, как чувствуется среди голой пустоши чей-то пристальный давящий взгляд.

Внизу бесновалась толпа. Несколько десятков человек, казалось, заполнили собой все свободное пространство. Мелькали полуголые тела, покрытые грязью, мускулистые руки… Мне казалось, я даже могу различить ногти на мозолистых пальцах.

Приспешники Алвы? Слуги, рабы, солдаты… Кем бы они ни были, их было слишком много.

Меня тошнило, но я заставляла себя смотреть. Лица сливались в одну сплошную массу. Не меньше пятидесяти. О все демоны ада… Бурлящая внизу толпа действительно вдруг обернулась скопищем демонов, чей повелитель – сам Дьявол – сейчас стоял позади меня.

– Ну что же. – Его ладонь по-хозяйски легла рядом с моей, крепко обхватывая поручень. – Начнем.

Алва свистнул – внутри моего черепа будто лопнула натянутая струна, – и солдаты расступились, образовав коридор. В стене трубы, свободная от наслоений грязно-белых тел, открылась широкая дверь. И на арену шагнул Джи.

– Не смотри, – шепнул Тесла.

Его рука накрыла мою – жестом, до отвращения похожим на жест Алвы, который, однако, то ли не решился, то ли побрезговал сделать так же.

Я лишь качнула головой. Я могла закрыть глаза, могла заткнуть уши, но ничто в мире не способно было милостиво отключить мое осознание происходящего.

Они стояли по обе стороны от меня: один – сторожа, другой – оберегая. Даже с закрытыми глазами я могла отличить, где кто. По движениям. По касаниям или их отсутствию. По запаху…

– Я буду смотреть.

Мои пальцы сжали теплую ладонь Теслы. А там, внизу, в бесконечно далекой реальности, Джи поднял голову, глядя на нас – и улыбнулся.

– Пошли!

По хлопку рук Алвы мужчины ринулись на выродка. За долю секунды фигура с черными волосами, разметавшимися по плечам, исчезла под массой мельтешащих тел. Солдаты не были вооружены, как и Джи, но Алва точно знал, что делал. Даже спиной я ощущала его самодовольство, его плохо прикрытое, еле сдерживаемое торжество. Торжество хищника.

Толпа вдруг взревела. Дальние ряды нахлынули на ближние, а те распались, теряя упорядоченность. В только что стройном ряду зазияли бреши; наступающие, лишившись равновесия, упали, увлекая за собой собратьев. Толпа превратилась в хаос, среди которого зыбким смазанным призраком мелькнул черноволосый силуэт.

– О черт…

Я даже не успела разглядеть Джи – настолько быстро он двигался. На «Каролине Квин» мне приходилось видеть, на что способен «дитя ночи», но только сейчас я поняла, что еще никогда он при мне не демонстрировал свои возможности в полную силу.

Люди падали один за другим, как игрушечные фигурки. Теснота арены играла на руку Джи: дальние не успевали добраться до него или прийти на помощь собратьям, а с ближними он разделывался играючи. В центре ристалища росла гора тел. Уцелевшие карабкались на нее, топча поверженных товарищей, пытаясь достать черноволосого призрака, – но это было все равно что ловить морок.

Спустя несколько минут в живых осталась половина солдат. Они отступили, будто бы в страхе. Но по самодовольной позе Алвы я чувствовала: это просто уловка. Все идет по плану.

Окруженный телами, живыми и мертвыми, Джи стоял в центре арены. На его лице все так же играла усмешка, но я видела: несмотря на показную легкость, сражение дается ему тяжело. Даже отсюда было заметно, что его обнаженный торс весь покрыт кровью, и не только чужой. Кровь струилась из многочисленных ссадин и ран; казалось, на коже не осталось живого места. Когда-то Джи сказал мне, что «дети ночи» быстрее залечивают раны, но за эту возможность тоже приходится платить – процесс отнимает силы. И сейчас, глядя, как нехотя сочится кровь, будто замерзая на ходу, я могла лишь представлять, каких усилий Джи это стоит.

Его прищуренные глаза быстро обводили арену. Сплошная чернота – ни проблеска, ни блика, словно белки вместе с радужкой залили битумом. Свет тонул в этих черных омутах, поглощаемый ими. Руки Джи были сжаты в кулаки, но он не занял боевую стойку – просто замер, выпрямившись, среди скопища тел.

– Вперед!

По окрику Алвы солдаты бросились на Джи. Хлестнули воздух черные волосы, взметнулся кулак – и волна обезумевших снова накрыла выродка.

Я зажмурилась – на секунду, но этого хватило, чтобы потерять его из виду окончательно. Едва перед глазами вспыхнула оранжевая пелена, по ушам с удвоенной силой ударили разом все звуки, будто компенсируя отсутствие видимого кошмара. Крики, короткие удары, страшные глухие шлепки, с которыми врезается носок ботинка в плоть… Я распахнула глаза – и упало оглушающее безмолвие.

Мужчины отступили – те, кто еще мог. Десятки неподвижных тел остались лежать на арене, но среди них всех я видела только одно.

Светлокожий силуэт в грязных брюках. Когда-то светлокожий – теперь бледный торс целиком покрывала кровь. Длинные волосы разметались по земле.

– О бог-из-машины…

– Он ему не поможет, малышка, – донесся насмешливый голос Алвы. – Не думаю, что у таких, как это отродье, вообще есть небесные покровители.

Я сжала поручни. Джи не шевелился. Не моргая, я всматривалась в застывшую фигуру, словно вплавленную в грязь, – как будто в глиняную форму залили алебастр, но неосторожный скульптор опрокинул в чан со смесью бутылку вина. Но так же нельзя, так нельзя… Я читала об этом, о старой технологии отливки фигур, и знаю, что в раствор не должно попасть ничего лишнего, иначе получится плохо… да, получится плохо… Нет, так нельзя… так нельзя!

– Правда, малышка?

Хлопок ладоней разбил остекленевший воздух. Сдвинулись внизу одинаковые силуэты, сомкнулись в круг. Синхронно поднялись руки…

Безобразные татуировки… Хаотичные темные пятна, уродливые лица, языческое безумие во взглядах…

Алебастрово-винная фигура вздрогнула. И на мраморном лице распахнулись черные глаза.

Джи повернул голову. И за секунду до того, как опустились занесенные кулаки, он подмигнул.

Неизбывная привычка насмехаться над всем, даже над собственной смертью, – она не подвела черноволосого выродка и тут. Это было невозможно, дико, неуместно, и я не могла смеяться вместе с ним. Я не могла плакать. Я не могла даже закрыть глаза, пока их не заслонила теплая ладонь.

Во имя Его огня…

Этот голос шептал мне в уши. Грязный, гнилой голос, пропитанный похотью и тленом. Голос самой гибели, бессмысленной и безжалостной жестокости. Голос смерти.

Не знаю, сколько я так простояла. Когда Тесла убрал руку, арену покидали последние солдаты. Темные пятна все так же покрывали их тела, но это были просто разводы грязи. Я обернулась, но вместо Улуу позади стоял Алва.

– Не забыть бы, – хлестнул оплеухой голос двойника, – распорядиться поставить на один прибор меньше.

Приступ тошноты заставил навалиться на перила. Я сглотнула мерзкий ком, перегнувшись вниз. Перед глазами плясали цветные круги.

Тяжелая ладонь легла на плечо. И мне не нужно было ловить взглядом эти пальцы, чтобы даже через одежду ощутить другое – недоброе – касание.