Деревенский плацкарт

– Подходите, люди добрые! Подарок от Банка! Меняем кредитные карты на депозитные! Самые настоящие Рождественские подарки, а не скидки!

Толпы людей подбегали к парню, тянули радостно руки со своими злосчастными картами, а получали взамен с кругленькой суммой! А те, у которых не было кредитов, завистливо стояли в сторонке и только ворчали: «Это не справедливо!»

– Ну что, раздал? – подскочила девушка-начальница.

– Все, все раздал! – Довольно и счастливо воскликнул Славка. – Вот бы еще побольше карточек.

– Не волнуйся, я тебе покруче подарки принесла для раздачи! – Она сделала интригующую паузу. – Ключи от квартир!

– Вот это да! – Неверующими глазами посмотрел на нее подчиненный.

– Да-да. Будешь раздавать тем, у кого нет своего жилья! – И она умчалась дальше. Не ожидал такого поворота юноша в большом городе! Да и кто в это поверит? Он был на девятом небе от счастья, от счастья, которое дарил людям! А люди также не верили своей фортуне! Они разбирали связки ключей с написанным адресом на плакетках. Плакали и смеялись, пели и танцевали, и теперь уже были готовы, наоборот, ловить руки деревенского мальчика и целовать их. Они совсем забыли, как отталкивали их, когда он раздавал листовки, как толкали и обижали его. Да он и сам не помнил, до того был счастлив! А те, у кого были квартиры и даже по несколько, стояли в сторонке и завидовали: «Это не законно! Это не справедливо!» Тут снова подскочила супервайзер:

– Ну что, все раздал?

– Да-да, все раздал! – Опять довольно ответил юноша.

– Ну и молодец! Славно поработал. Иди домой, отдыхай, приходи завтра. – Сказала она и развернулась, чтобы уйти.

– А деньги? Вы же обещали сегодня зарплату выдать. У меня завтра мама приезжает. – Почти жалобно спросил он. Начальница развернулась и удивленно спросила:

– А ты что, себе ничего не взял? Ни банковскую карту, ни квартиру? Ничего не оставил?

Мальчик также удивленно посмотрел на нее, шутит она или что?! Как же он мог взять? Он же на работе! Как можно?!

Девушка отвернулась, чтобы он не видел ее ангельски счастливого лица, а голосом строгим и грубым произнесла:

– Нет у меня денег! И завтра можешь на работу не приходить, много вас тут таких!

– Он плачет! Он плачет! Боже мой, помоги ему! – Медсестра побежала в ординаторскую за врачами. Когда все столпились вокруг, Славка почти рыдал.

– Ух! – Вздохнул облегченно доктор. – Должен выйти из комы! Наверняка, выйдет. Будет жить. Такие рыдания, такие эмоции лучше всякого электрошока.

Молодой человек открыл глаза и опять увидел людей вокруг себя:

– У меня нет больше карточек, простите, и ключей нет, дайте мне, пожалуйста, в долг, цветы маме купить.

– С Рождеством тебя, парень! И со вторым рождением! – Произнес тут доктор. – Помнишь метро? Листовки? Теракт?.. Ты сутки был в коме.

Юноша осознанно посмотрел на всех и вспомнил все… Вдруг, люди в белых халатах расступились… На пороге стояла, вся в слезах, мать. Славка поцеловал ее родные морщинистые руки и сказал:

– Прости, мама, я не успел купить тебе цветов… А я вчера Дед Морозом работал, – добавил он тихо.

– Я уверена, что ты был настоящим Дед Морозом, сынок! С Рождеством тебя! – Мать с сыном обнялись и замолчали. Они понимали друг друга без слов…

Лучше свое отдам

Деревня – это большая семья или большая изба. А как известно, сор из избы не выносят. Люди деревенские – мудрые, живут по-своему внутреннему, многовековому укладу. Знают, что все они разные, у каждого свой характер: где задоринка, где перчинка, кто поскандалить любит, у кого в голове туман от выпитого, а кто и не чист на руку бывает. Но всегда прощали всем. Что ж поделаешь, если таким уродился, а воспитание родительское и школьное не прививалось. В семье, как говорят, не без урода. А наверно, так и не интересно было бы, если все стали одинаковыми, например, идеальными. Это тогда роботизм какой-то.

У всех деревенских испокон веков были шутливо-добрые прозвища. Обычно фамилии переделывали. Если Лебедев, то «Лебедь», Киселева – «Киселиха», Головин – «Голова», а дети – «головастики». У Машки, тридцатилетней девки, была кличка аж из трех слов: «лучшесвоеотдам», но потом сократили до двух – «своеотдам».

– Смотри-ка, опять мадам-«своеотдам» вырядилась и в ночную смену, – говорила одна соседка другой, завидев Машку в парике и короткой юбке.

– Да уж, три дня не выходила, наверно, аврал был на работе, – поддержала другая, хотя тема была-то совсем не веселая.

Жила Мария одна с шестнадцати лет. До этого возраста с бабкой, так как в двенадцать осталась без матери. А отца своего, даже мать ее не знала. Гулящей была. Нет, был у Марии отчим, потом другой, а затем и они исчезли. В начале девяностых работы в деревне не было. Сложилась ситуация, как будто все о них забыли, так сказать, стадо без пастуха. Вот и разбрелись все по разным дорожкам да тропкам. Татьяна, мать Марии, выбрала наклонную. Чтобы прокормить ребенка и мать, решила зарабатывать деньги легким, старо известным, а в то время новомодным путем. Благо, что заманчивая автострада пролегала в четырех километрах от деревни.

Машка росла непутевой с детства. Матери было не до нее, а бабке – все равно, попивала она самогон, который гнала сама, да видимо, и девок подсадила. Было у них в доме то пусто, то густо, но большей частью, жили голодно. Вот и подворовывала девчонка с малолетства. Начала с продуктов, а потом не брезговала и яркой бижутерией, видимо, насмотревшись на мамкины стекляшки и стразы на тряпках. Было и несколько раз, когда деньги брала из кошельков у соседей незаметно. Не все, конечно, старалась все-таки, чтобы не пронюхали ее проделки. Но соседи, не валенком шитые, замечали и говорили ей в открытую об этом. Тогда, Машка делала свои голубые глаза невинными и наивными, при этом божась и клянясь: «Да вы что?! Я лучше свое отдам! Не делала этого! Отдам свое лучше!» Вот отсюда и пошло ее прозвище. Знали деревенские, что не чиста она на руку, но в полицию и в какие-то другие инстанции не обращались. Сор из избы не выносили. Да и брала-то она немного. Хотя воровство – есть воровство. Оправдывали ее болезнью клаустрофобией и больше даже жалели «своеотдам». Особенно, когда ее мать нашли убитой на точке автострады. Дело было так и не раскрыто, да и кому нужна судьба простигосподи. В ту ночь прибежали две Татьянины товарки в слезах, сказали, чтобы забирали ее под обочиной раненую. Бабка с внучкой побежали туда, и Машка увидела первый раз, где маманя работала. На стоянке шоссе, ярко накрашенные, почти в неглиже, бабочки продолжали свою работу, улыбаясь, пошло шутя и вихляя бедрами перед дальнобойщиками. Им было все равно, что там внизу в густой траве лежит их убитая коллега…

Потом промыкались они с бабушкой еще четыре года на ее копеечную пенсию. Когда Машке исполнилось шестнадцать лет, бабка умерла. Легко умерла, в одночасье, видимо, от перепитого. И Мария, без царя в голове, пошла по маменькиным стопам. Одной ей хватало, воровать у деревенских она перестала, а может у своих клиентов подворовывала. Возможно, что и мать ее убили за это. Грустная история, скажите вы. Однако, это еще не все. Она только начинается!

Однажды в марте «своеотдам» возвращалась ранним утром с «работы» в валенках с галошами, а в руках – сапоги на шпильках. Путь лежал через пролесок. Снег был уже мокрый, как растворимый в чае сахар-рафинад, прилипал к обуви. Шагать было нелегко. А если сойдешь на сантиметр с накатанной дорожки, то и провалиться можно по пояс. Мария решила сократить дорогу и пойти прямиком через пруд, хотя понимала, что лед тоже, как сахар. Еще издали она увидела две неподвижные черные фигуры на одном конце большого водоема. Рыбаки. И еще две поменьше, которые двигались по середине пруда. Ребенок и собака.

– Наверно, Ванька побежал к отцу порыбачить тоже. Сегодня же воскресенье, – подумала Мария. – Значит, лед еще прочный! – Женщина приближалась к пруду.

Вдруг, вместо Ваньки, она увидела только шапку, и собаки не видно было. Сердце ушло в пятки! Мария рванулась к берегу. На ходу снимала свои набухшие валенки, крича надрывно о помощи. Показалась голова мальчика и собаки тоже. Ванька пытался держаться одной рукой за крошившийся лед, другой прижимал собаку. Рыбаки услышали крик Марии, которая уже с берега ползла по льду к пробоине. Женщина увидела, что они стремительно бегут на помощь, это придало ей силы. И вот она уже в полынье вместе с мальчиком, собаку ей удалось откинуть метра на полтора на более твердый лед. Ванька уже ни за что не хватался, был сам, как льдинка. Мария выбивалась изо всех сил, держа одной рукой десятилетнего мальчишку, а другой, делая движения, будто плывет по-собачьи. Намокшие одежды тянули вниз.

По пути мужчины прихватили две длинные хворостины, слава Богу, оказавшиеся на берегу, и уже ползли к пробоине. Но, как они вытащили Ваньку, Мария уже не видела. Ушла под лед…

Вызвали спасателей, обмороженного мальчика отправили в больницу, а Марию не нашли. Хотя долго и не искали. Кому нужна безродная? Приехали водолазы, поныряли несколько раз и все. Сказали, что течение унесло. Какое, однако, течение в пруду?! «Своеотдам» сама прибилась к берегу, когда лед сошел. Ванькины родители взяли на себя ее похороны, потом и памятник поставили:

– Если бы не она, то точно Ивану ставили бы. По гроб жизни будем ей обязаны и благодарны, – плакали они то ли от счастья, что Ванька жив, то ли о погибшей Марии.

Деревенские тоже все плакали:

– Вот тебе и «лучшесвоеотдам». Свою жизнь за мальчонку отдала. Не пожалела.

Вот как бывает! Один мгновенный поступок превращает всю долгую и никчемную жизнь почти в святую и праведную.

Плацкарта

Поездка в поезде – это маленькая жизнь. А может и большая. Потому что ты соприкасаешься с десятками жизней. По стечению обстоятельств оказываешься в одном замкнутом пространстве с незнакомыми людьми. Обрывки фраз, приветствия, жесты, а уж истории, тем более, много могут поведать за короткое время. Ты также невольно становишься попутчиком, собеседником или слушателем. Наверно, твой портрет также оценивают, анализируют, если кому это интересно. Ольга обожала поезда. Железная дорога. Она часто ездила из Московской области в Самарскую. Там жили ее родители и другие родственники. Брат после Армии тоже перебрался в Москву, где Оля училась в Пединституте. На последнем курсе повстречала хорошего парня, и они обосновались под Москвой. Брат также женился. Короче, были рядышком. Рядом и росли их дети. Родители не только не скучали, но порой и не успевали отдохнуть от их визитов. А внуки почти все каникулы проводили в деревне у бабушки с дедушкой. У Ольги, как у педагога, тоже были длинные отпуска. Осенью или зимой сама бабушка приезжала. Так что железная дорога всегда несла с собой ожидание скорой встречи, радость, покой и веселье, а плацкарт был уже предтечей дома родного.

Но эта поездка была для Ольги не веселой. Она возила мать в Москву на обследование. Намыкавшись в местных клиниках, они поехали за диагнозом в Москву. Самое худшее подтвердилось, и дочь еле сдерживала слезы, чтобы не выдать себя. Матери же она сказала про утешительные прогнозы.

Как на зло, собирались они быстро, места в вагоне оставались лишь боковые, и матрасы к тому же, как оказалось, старые и комковатые. Мама присела и взвыла от боли. Побелела вся. Ольга хотела тут же сделать ей укол, но она отказалась:

– Да ты что!? При народе. Тут? Нет! – Вот такая она была упрямая.

И с соседями им не повезло. Ехала шумная и достаточно веселая компания, хотя собрались они, как оказалось, на сорок дней к матери. Еще двое присоединились к плацкарте напротив их из соседнего. Складывалось впечатление, что шесть человек не виделись сто лет. Затем из их громкого разговора выяснилось, что так и было. Две женщины средних лет и четверо мужчин от пятидесяти до шестидесяти лет собрались вместе, наконец, после долгих лет.

– А мне было никак не успеть, – тараторила одна, хоть я и ближе всех живу. Ведь, хоронят-то в деревне на второй день.

– Ну, а мне тем более, из Северодвинска и самолетом не успеть, – оправдывалась другая.

– А я на девять дней думал поеду, так с работы не отпустили, – вторил третий брат, который выглядел моложе всех.

– Ох, Сережка, как же ты вырос! Я ж тебя до Армии еще видела. Надь, правда изменился?

– Так все мы изменились. Встретились бы на улице, не узнали!

– Вас, сестренки, я точно не узнал бы! Уехал из деревни, когда вы еще под стол пешком ходили, – произнес самый старший брат, лет под шестьдесят. – Да и у матери-то был лет пятнадцать назад последний раз, когда отца хоронили, Царство Небесное им теперь.

– А мы вот и на его похороны не успели.

– Ну давайте выпьем за встречу, за мать. Земля ей пухом.

Соседи потихоньку разливали дорогой коньяк в стаканы с подстаканниками, чтобы не заметила полиция, которая периодически проверяла вагоны. Однако, из-за выпитого их разговор становился все громче и развязнее. Они перенеслись на другие темы: вспоминали свое детство, потом поведали друг другу кто куда разъехался, на кого выучился, кем работает, сколько детей и тому подобное. В результате, среди них оказался и начальник какой-то базы, директор магазина, у другого свое ИП. Одним слово, как говорят, выбились в люди. Все чаще стали наполняться стаканы, все хвастливее становились речи, прямо, как на встрече одноклассников через двадцать-тридцать лет, а не родных братьев и сестер. Ольге было тяжело это слушать, но уши не заткнешь же. Мама сидела рядом, живая, но со смертельным диагнозом. Дочь вспомнила, как тоже напилась коньяка от горя, когда узнала результаты исследований. Даже врач-онколог не смотрел ей в глаза, когда произносил диагноз, а смотрел долго в окно. Вот так пила и рыдала всю ночь у себя в спальне. Она не могла поверить, что мамы скоро не будет… Не могла.

– Слушайте, что-то мы совсем развеселились, давайте тише, а то нас точно заберут, – спохватился один брат, опять подливая коньяк в стаканы.

– Ой, да успокойся ты, Миха, мы сейчас с Райкой черные ажурные платки накроем, – Надя тут же вытащила траурные шали из сумки, – это кто ж против горя попрет! – Рассмеялась она.

– Кстати, а как там наш Петюнька младшенький, он вроде ведь с мамкой жил?

– Так он, наверно, и там.

Мне мать писала, давно еще правда, лет пять назад, что пьет он. Не совсем в запоях, но пьет. То работает, то на мамкину пенсию живет.

– Да уж, непутевый он у нас.

– Ну, в семье не без урода, как говорится.

– Ну да ладно, давайте о деле. Завтра приедем, поминки справим, а послезавтра я уже забила время у нотариуса в районе. Надо будет документы на дом у Петьки поискать не забыть, и к двенадцати часам в город.

Тут все закивали головой: